Данила Скит – Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте (страница 1)
Данила Скит
Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте
Пролог
— Откройте дверь.
— Оставьте его, он умирает.
Сегодня ночью Эсхекиалю снова снилась атомная война. Сквозь лихорадочное забытье расцвел исполинский ядерный гриб, уперевшись тяжелой шапкой в испуганное небо. Он был похож на облака: серые, тяжелые, огненные, проросшие из глубин самого ада.
Насколько он далеко? Эсхекиаль отвернулся, не желая гадать, и бросился прочь от неминуемой гибели. Когда его настигнет огненное марево, уже не будет иметь смысла, иллюзия это или реальность. Станет больно, как наяву.
В пятки впивались острые камни, и сухая пыль забивала горло. Во сне ноги почти не слушались, словно вязли, вязли в горячем воздухе, мешая сделать следующий шаг. Эсхекиаль знал, что находится во сне, и все равно бежал и падал, вставал и снова бежал, каждый раз.
Его собственная тень всегда была длинной, а теперь она, казалось, доставала до подножия далеких холмов. Значит, стало ярче, значит, его вот-вот догонит ветер ядерной волны, расплавит сетчатку и заставить кровь закипеть в жилах. Воздух уже раскалился. Легкие выжигало, слюна в горле стала горячей, словно кипяток. Больно. Эсхекиаль ступил пяткой в глянцевую лужу — гладкую, похожую на зеркало, и такую же спокойную. Она словно врезана в сумеречно-огненное видение, покрытое оранжевой пылью. Везде — пыль, покрывающая старую пленку его несуществующих воспоминаний. Вода в луже оказалась горячей, и он отдернул ногу. Русые волосы развевались под натиском ядовитого ветра, царапая кожу и забивая глаза. Эсхекиаль упал на колени и завыл. Больше нет сил. Волна настигла его. Он не стал оборачиваться, чувствуя ветер горячими волдырями на коже. Сгорбился над лужей и широко раскрыл глаза. Когда волна ударила в спину, все вокруг залило ослепительным светом.
Камни взметнулись вверх, трескаясь пополам и превращаясь в пустоту. Низкие дома со смешными крышами из глиняной черепицы уносились вдаль, словно сделанные из горстки пыли. Воздух закипал и плавился, жилы рвались прямо в теле, лица людей искажались, теряя кожу и мышцы. На гримасах ужаса проступали костяные улыбки, будто те радовались собственной смерти. Эскекиаль взглянул вниз, в глянец закипающей лужи под ногами и закричал. Его лицо не отразило крика. Теперь оно похоже на все остальные — такие одинаковые, без глаз и души. Когда он увидел костяную улыбку на своем лице, судорожно вдохнул раскаленный воздух и сразу проснулся.
Поднять веки оказалось гораздо проще, чем снова сомкнуть их, ломило кости и горели глазные яблоки в глазницах. Эсхекиаль не знал, насколько правдив его сон, он никогда не видел ядерную волну воочию. Слишком уж долго он ощущал горячий ад, прежде чем тот распылил его до костей. Ядерная волна не оставляет столько ужаса в памяти перед тем, как убить. Наверное, наверное. Зато при пробуждении ничего толком не поменялось: все тот же жар, все та же безысходность.
Мужчина откинулся на спину, взглянув на белый потолок без единых щербинки и пятнышка. Его принесли люда крепкие руки медбратьев, бросив на жесткую кровать сгорать в лихорадке. Еще долго Эсхекиаль созерцал неподвижными глазами белоснежные стены, обтянутые мягкой тканью, прежде чем смог встать и оставить на них кровавые борозды от собственных пальцев. Отпечатки походили на засечки заключенного, где каждая красная полоса — очередной сгинувший в горячке день.
Это место походило на тюрьму. Голая кровать с жесткой подушкой, от которой болела голова, ровно под его рост — метр девяносто, белая тумба с покатыми углами, отхожее место и маленькая раковина — вот и все, что находилось внутри его тюрьмы. Нет, не тюрьмы. Могилы. Однажды с ним случится то же, что и с остальными. Сон станет явью, а от него не останется ничего, кроме костей.
Дневной свет робко прорывался сквозь узкую прорезь над высоким потолком, прямо напротив входной двери. Другого освещения здесь не было. Вся электроника перегорела еще в первый день его прибытия: слепящие лампы на потолке замигали и зашлись искрами, датчики считывания физиологического состояния треснули, как только коснулись его кожи, камеры выключились с осуждающим щелчком. Даже унитаз отказался служить ему — система слива приказала долго жить сразу же, как он попытался помочиться. Никто не стал его чинить.
Где-то вдалеке раздался крик.
оставьте его, он умирает в который раз фраза была адресована не ему. Надолго ли? Эсхекиаль слышал, как открылась дверь через несколько комнат, и медбратья вынесли наружу бездыханное тело. Врачи спокойно проследовали за ним, обсуждая нюансы безвременной кончины.
— Слышишь, приятель? Эти идиоты думают, что я умираю, — кто-то оскалился в соседней комнате — Эсхекиаль слышал, как натягивается кожа на его зубы. В больнице толстые стены, не пропускающие шепота и крика, только слух Эсхекиаля обострился еще с неделю назад. Крысы слишком громко топали по сточным трубам, ночные вздохи обрушивались на голову шквалом ветреного цунами. Иногда ему казалось, что он действительно сходит с ума. — Один сказал, что с такой дозой алкоголя в крови меня можно нести на кладбище. Чудо, что я еще способен дышать. Объявили это с такой радостью, будто я должен наложить в штаны от счастья. Тут все сплошные идиоты. Что врачи, что ты, что я. Да, вчера я был пьян как свинья, но сегодня-то трезв, как стеклышко. Только кое в чем они все-таки правы. До завтра я точно не доживу.
Подтянувшись к краю костлявыми пальцами, Эсхекиаль свалился с кровати. Тонкие, с распухшими круглыми суставами, они задубели и почти не слушались. Воздух в его легких превратился в раскаленный свинец, когда истощенное тело шмякнулось о холодный глянцевый пол. Его до сих пор лихорадило.
Еще вчера он потел, заливая простыни в безумной горячке, мечтая, что пот охладит его. Сегодня кожа высохла и истончилась, словно тысячелетний пергамент на солнце. Стоило неловко повернуться, и рваные раны покрывали измученное тело. Кто-то из медбратьев сказал, что он похож на утопленника — бледный, со вспухшими пальцами, и с глазами, изрытыми красными нитями лопнувших капилляров. Наверное, они никогда не видели утопленников. У тех совсем иные глаза — стеклянные и пустые, а у Эсхекиаля они наполнены болью.
Конечно, они говорили это не при нем. Никто еще не знает, что он слышит через стены. Никто кроме его соседа.
— Кто ты? — прошептал Эсхекиаль, прижимаясь ухом к обшитой войлоком стене. Его обветренные губы еле двигались, сухая кожа потрескалась, когда он ими зашевелил. — Я тебя раньше не слышал. Тебя привезли недавно?
— Очень громко, — пожаловался мужчина за стеной. — Голова трещит от такого ора. Не говори ты лучше думай. Мои перепонки лопнули еще утром, так что от твоего языка толку меньше, чем хрен у хорька. Кхе-кхе. Кровь из ушей течет... они привезли меня вчера и затолкали сюда. Я валялся на обочине дороги.
Всю ночь Эсхекиаль провел в сухой лихорадке, спасаясь от атомного ветра и не замечал, что творится вокруг. Его спасло пробуждение, спрятав ядерный взрыв за тонким пологом реальности. Объективная реальность — единственное, что стояло между ним и разрушительной стихией.
Сквозь стену потянуло резким смрадом вчерашнего алкоголя, успевшего раствориться в кислом поту. Тот, кто находился по ту сторону, еще недавно был пьян до потери сознания. Сейчас остался только едва уловимый запах перегара — лихорадка выжгла весь спирт до молекулы, не дав незнакомцу ни забыться, ни умереть. Бывали времена, когда Эсхекиаль точно так же упивался вусмерть, чтобы заглушить боль и резкие звуки, вгрызающиеся в измученный слух. Тщетно он возлагал надежды на крепкое вино. Оно не помогало ему точно так же, как и всем остальным. Сколько бы он не пил, хмель не приживался в его теле.
— Ты тоже их чувствуешь, приятель? — прохрипел сосед и зашелся булькающим смехом. Он все еще скалился, припав голой спиной к стене, и слишком складно говорил для итого, у кого недавно лопнули перепонки. Эсхекиаль слышал трение кожи о мягкую ткань, и мерные удары затылка о стену. — Проклятые твари повсюду. Прямо как тараканы, хотя этих я сыскал всего двух, и на вкус они просто отвратительные. Говорю тебе, пришельцы хотят порешить нас, пока мы слабые, как цыплята. Что мы можем сделать? Драться голыми ребрами и кидать в них раскаленное дерьмо? Рано, слишком рано они спешат, пока наша горячка не задала им жару. Когда кто-нибудь из нас научится с ней обращаться, вот тогда им конец. Чуют, сволочи, все чуют. Помяни мое слово, дружок, скоро припрется какая-нибудь тварь и спросит за все наши грешки.
«Ты о ком?» — подумал Эсхекиаль, хотя прекрасно понимал, о ком говорит мужчина. Он все еще пытался обманывать себя, не видеть и не слышать, придумывая горячечные оправдания навязчивым видениям, слуху, острее, чем у дельфина, коже горячéй, чем раскаленный металл под натиском полуденного солнца. Эсхекиаль искал оправдания с рвением боящегося правды. Несмотря на трупы, что выносили каждый день из белых стен.
Сначала он думал, что незнакомцы во тьме — тоже сон. Плод его воображения. Приходящие под покровом ночи тени сводили его с ума, стояли над кроватью, молчаливые и неподвижные, и смотрели на него стеклянными глазами без зрачков. Прозрачные шары в глазницах двигались в его сторону, когда Эсхекиаль ходил из угла в угол по свей келье, как запертый в клетке тигр. Они смотрели на него и чего-то ждали. Чего? — гадал иногда Эсхекиаль, неужели им нравится смотреть, как он мучается? А потом они завели вокруг него смертельный хоровод, и ему стало трудно дышать. Тогда он понял: они выжидали момент, когда смогут убить. Упав на колени, Эсхекиаль сжал в ладони деревянный крестик на четках так крепко, что дерево впилось в кожу и оставило кровавые следы. Слова молитвы срывались с дрожащих от страха губ, Эсхекиаль и сам не помнил, о чем молился. Он читал все подряд. Когда над горизонтом разлилось алое вино рассвета, иеромонах открыл глаза и не увидел никого вокруг. На следующий день его охватила лихорадка, а еще через день его увезли. Эсхекиаль даже не запомнил дороги — события стерлись под натиском бреда, жара и атомных снов.