Данил Колок – Палачи (страница 1)

Палачи

Пролог.

Мир этот был проклят задолго до того, как первый человек произнёс первое слово.

Магия здесь — не дар. Не благословение. Не искра божественного пламени, что озаряет путь избранным. Она — бремя. Тяжёлое, как камень на шее утопленника. Она проникает в кости, меняет плоть и способна разрушать тела и умы.

Одни приходят в этот мир с искрой внутри — способной разжечь пожар, остановить сердце одним прикосновением, обратить кровь в лёд или камень в пыль. Другие живут и умирают, так и не почувствовав в себе ничего, кроме страха перед теми, у кого эта искра есть. И те, и другие всего лишь жертвы, ещë не осознавшие своего положения.

Справедливости здесь нет и никогда не было. Она не просто отсутствует — она немыслима. Сама идея равенства, милосердия или воздаяния кажется здесь чужеродной, как свет в глазах мертвеца. Сила решает всё. Кто сильнее — тот живёт. Кто слабее — становится пеплом, гниющим мясом, тенью под ногами. Их имена стираются, лица забываются, кости разлагаются в земле, и никто уже не вспомнит, кем они были.

Здесь не верят в спасение. Слово "надежда" звучит как жестокая шутка — или как приговор. Она не просто исчезла когда-то давно, сожжённая войнами, предательствами и кровью. Она здесь никогда и не появлялась. Её не было в колыбелях, куда матери клали младенцев, зная, что половина из них не доживёт до первого слова. Её не было в молитвах жрецов, что возносили хвалу Создателю, пока их паства гнила заживо от чумы. Её не было в глазах детей, что рождались в трущобах и умирали там же, даже не узнав, что где-то существует другая жизнь.

Здесь верят в холод стали. В силу воли, что позволяет подняться после удара. В магию, что дарует либо спасение, либо погибель — и никогда не угадаешь, что именно, пока не станет поздно. В то, что завтрашний день нужно вырвать зубами у сегодняшнего. В то, что пощада — это слабость, а слабость — это смерть.

Это мир где любовь — роскошь, которую не могут себе позволить даже короли. Где дружба — это просто отсрочка предательства. Где каждый восход солнца — не обещание нового дня, а лишь напоминание о том, что ты всё ещё жив, и значит, твои страдания ещё не кончены.

Здесь нет героев. Нет злодеев. Есть только выжившие и мёртвые. И граница между ними тоньше лезвия.

Тень среди деревьев.

Лес молчал. Он молчал так, будто сам боялся того, что видел. Ни птичьего крика, ни звериного шороха. Лишь запах — сладковатый, гнилостный, сочащийся из-под прелых листьев, — да ветер, что пробегал сквозь кроны, как чей-то торопливый, испуганный шёпот.

Мальчик сидел на корточках у поваленного ствола. Его пальцы, тонкие и уже огрубевшие, размеренно копались в сырой земле, выуживая спрятавшиеся орехи. Движения были точными, без суеты.

Позади него, прижавшись друг к другу под навесом из веток, сидели трое младших. Двое дрожали от холода — их губы посинели, а кожа покрылась мурашками. Третий тихо всхлипывал, уткнувшись лицом в плечо соседа, и звук этот был почти не слышен — лишь судорожное, сдавленное дыхание. Мальчик не оборачивался. Он просто искал еду, ведь кто-то должен был это делать.

Ему было девять. Он знал это только потому, что мать когда-то отмечала зарубки на стене их дома — восемь чёрточек, девятая начата, но не закончена.

Мальчик был высок для своего возраста — долговязый, жилистый, с тёмными, спутанными волосами, падавшими на глаза. Его лицо рано утратило детскую округлость, заострилось, и в его чертах уже угадывалось что-то взрослое — не по годам суровое, замкнутое.

Их деревня была истреблена в ту ночь. И та ночь врезалась в память осколками. Они пришли без предупреждения. Просто вошли в деревню — и начали убивать. Никто не успел закричать. Никто не успел убежать. Они выглядели как люди, но людьми не были. Слишком быстрые. Слишком сильные. Хватали мужчин и женщин, рвали зубами глотки, отшвыривали тела в стороны, как сломанные куклы. Ни оружия. Ни угроз. Только молчаливая, звериная жестокость.

Мальчик тогда не закричал. Он видел, как упала мать. Видел, как соседа подняли в воздух одной рукой и швырнули в стену с такой силой, что доски разлетелись щепками. И молчал. А потом схватил троих младших — тех, кто оказался ближе, — и увёл в лес. С тех пор — только лес. Он прятал их, кормил, поил дождевой водой. Каждую ночь слушал. И не спал.

Сегодня он снова услышал. Шаги. Тихие, но уверенные. Не зверь. Люди. Трое. Может, больше. Мальчик замер. Сердце ударило в рёбра. Мысль вспыхнула мгновенно: "Они вернулись". Те, кто вырезал деревню, могли идти по следу. Могли найти их. Могли...

Он подал знак младшим — резкий, выверенный жест. Те исчезли в подлеске, бесшумно, как он их учил. Сам остался. Сжал заточенную ветку — жалкое оружие против тех, кто рвёт людей голыми руками. И замер, вглядываясь в темноту между стволов.

Из теней выступили фигуры. Трое. В чёрных одеждах. Один из них — старший, с узким лицом и холодными, внимательными глазами. Второй — высокий, молчаливый, с повязкой на лице и длинным мечом на боку. Третий — низкий, в капюшоне, с ножом в руках. Они двигались спокойно, но не так, как те, что напали на деревню. У разорителей, лица казались пустыми, кукольными. У этих же наоборот — живые, цепкие. Они не походили на убийц из его деревни. Но кто знает? Может, те просто притворялись.

Мальчик не вышел. Он ждал.

Старший остановился. Его взгляд скользнул по дереву, по следу на земле, по сломанной ветке. И остановился прямо на том месте, где в тени застыл мальчик. Он его заметил.

— Ты из сожжённой деревни? — спросил он.

Голос был ровный, без угрозы. Но и без тепла.

Мальчик помедлил. Затем вышел из тени сам. Встал перед тремя незнакомцами, сжимая свою ветку.

— Да, — ответил он.

Старший смотрел на него. Не свысока — прямо. Оценивающе.

— Ты один или есть ещё?

Мальчик колебался лишь мгновение. Если бы они хотели убить — уже убили бы.

Он кивнул.

Старший бросил короткий взгляд в сторону подлеска, где прятались младшие. Ничего не сказал. Затем снова посмотрел на мальчика.

— А из взрослых кто-нибудь выжил?

— Нет, — голос мальчика прозвучал тихо, но ровно. — Когда они напали, я с ещё несколькими ребятами убежал в лес. Больше никого.

Старший чуть прищурился.

— Ты сказал "они". Кто напал?

Мальчик сглотнул. Перед глазами на мгновение вспыхнула картина: соседка, которую он знал с рождения, лежит на земле с разорванным горлом. Кровь на траве. И те, кто это сделал, стоят над ней с пустыми лицами.

— Они выглядели как люди, — произнёс он. — Но не были ими. Очень сильные. Очень быстрые. Кусали и рвали людей. Голыми руками.

Старший переглянулся с молчаливым воином. Тот едва заметно кивнул.

— Вампиры, — тихо произнёс старший. Это был не вопрос. Констатация.

Он снова повернулся к мальчику.

— Как тебя зовут?

Мальчик открыл рот, чтобы ответить. Но старший вдруг поднял руку, останавливая его.

— Хотя неважно, — сказал он. — Туда, куда мы идём, тебе всё равно дадут новое имя.

Мальчик нахмурился. Новое имя? Куда они идут? И кто они вообще такие? Он смотрел на чужака и не понимал. Эти люди не были похожи на вампиров. Но они не были похожи и на обычных людей.

— Кто вы? — спросил он прямо.

Старший чуть склонил голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Мальчик не боялся задавать вопросы. Это было хорошо.

— Мы — люди, которые научат тебя сражаться с теми тварями, что напали на твою деревню, — ответил он. — И не только с ними.

Мальчик замолчал. Его взгляд скользнул по чёрным одеждам незнакомцев, по оружию, по их спокойным, уверенным лицам. Он подумал о младших. О том, что еды с каждым днём всё меньше. О том, что возвращаться некуда — деревни больше нет. О том, что сидеть в лесу и ждать непонятно чего больше нельзя. Рано или поздно зима. Рано или поздно голод, болезни, дикие звери.

Научиться сражаться было не самой худшей идеей. Хуже, чем сейчас, точно не будет.

Он принял решение.

— Я пойду, — сказал он.

Старший кивнул. Без улыбки. Без похвалы. Просто кивнул — как человек, который получил ожидаемый ответ. Затем повернулся к своим людям и отдал короткий приказ.

— Забираем всех.

Молчаливый воин шагнул вперёд. Человек в капюшоне убрал нож. Мальчик повернулся к подлеску и подал знак — уже не прятаться, а выходить. Из кустов, дрожа и озираясь, выбрались трое младших. Они жались к мальчику, смотрели на чужаков огромными испуганными глазами. Старший окинул их взглядом.

— Уходим, — бросил он.

Мальчик шагал в колонне, чувствуя, как младшие жмутся к нему с обеих сторон. Он не знал, куда их ведут. Не знал, что будет дальше. Но впервые за долгое время он не чувствовал себя загнанной дичью. Впервые рядом были те, кто не боялся. Кто знал, что делать.

Яростный зверь.

Дорога была грязной. Не от дождя — его не было уже несколько дней. Грязь была чёрной от золы, смешанной с кровью. Кровь ещё не высохла. Она поблёскивала в колеях, впитывалась в придорожную пыль, и запах стоял такой, что вороны не решались спускаться. Даже падальщики брезговали.

Мальчик с рыжими волосами шёл по этой дороге босиком. Он не чувствовал холода. Не чувствовал, как острые камни впиваются в ступни. Он волочил за собой топор. Тот был слишком большим — настоящий колун, которым отец расщеплял дубовые чурбаки. Лезвие царапало землю, подскакивало на ухабах, высекало искры. Рукоять, грубо отёсанная, вся в зазубринах, была перехвачена побелевшими пальцами. Мальчик не отпускал. Плечи дрожали от усталости. Лицо — вымазанное в пепле и чём-то чужом, чего он не хотел разглядывать, — оставалось каменным.