Данил Коган – Ночной хозяин (страница 58)

— Вот это новости, братец. И где же остальные?

— Отбыли небольшими отрядами и размещены согласно диспозиции. Тебе бы уехать отсюда.

— Прямо сейчас не могу. Информация не для распространения?

— Только для тебя. Мы должны максимально долго поддерживать видимость собранного здесь ударного кулака. Ну, что, двинулись?

Все окружные чиновники, меж тем, уже покинули ратушу и сгрудились вокруг субпрефекта и понтифика. На них свистели, шикали, бранились собравшиеся перед ратушей бюргеры, которые уже непостижимым образом разузнали об ультиматуме ар Моррисона. Из толпы кто-то метнул камень в сторону собравшихся «окружников».

По знаку полковника драгуны спрыгнули с седел и направили аркебузы на толпу.

Горожане начали разбегаться в панике, опрокидывая и топча друг друга. Площадь довольно быстро очистилась от смутьянов.

Кто-то из чиновников, бравируя, высказался в том смысле, что чернь не так уж и страшна, если ее припугнуть оружием. Однако Оттавио понимал: все это только начало. Толпа могла с таким же успехом наброситься на солдат, и двадцать аркебуз их бы не спасли.

Страх в сердцах пока проигрывал ненависти. Но только пока.

Немного доброго отношения

По дороге к Зеленому дому Оттавио откровенно заявил ар Моррисону, что он не почтовый голубь и никуда из Эвинга сейчас не уедет. Мол, маркиз поручил ему приглядывать за племянницей, и в такое время он просто не имеет право покидать город. Ар Моррисон был страшно недоволен его отказом, но поперек прямого распоряжения маркиза не полез. Они очень сухо распрощались возле Пантеона, и Оттавио поспешил к себе.

В особняке его встретил Хартвин, который выглядел, как пыльным мешком ушибленный хомяк.

— К вам, ворст, ээээ тут, в общем, нууу. Посетитель, вот. В кабинете он. Сидит. Ждет. Вас. Ворст.

Оттавио закатил глаза и прошел в кабинет. Похоже, еще немного Хартвина в помощниках, — и он начнет ходить с закаченными глазами постоянно!

На стуле, возле рабочего стола Хартвина, примостился юноша зим пятнадцати от роду. Его — бывшая когда-то приличной — одежда износилась до последней степени. Сам он был ужасно грязен и изможден. Руки красные, обветренные — очевидно, последствия легкого обморожения. Парень был тощим, как хвощ, видимо, какое-то время голодал. Однако что-то его облике, в том, как он держался, не позволяло причислить его к простым уличным попрошайкам.

Картина маслом «благородный юноша в беде». Малые алландцы.

При появлении Оттавио молодой человек встал и учтиво поклонился.

— Господин Оттавио ар Стрегон? — спросил юноша.

— Собственной персоной. А вы…?

Молодой человек достал из заранее распоротой подкладки своего замызганного камзола увесистый пакет.

— Вы все поймете, когда прочтете это послание, господин ар Стрегон. Мне кажется, так будет проще, особенно если вы признаете почерк.

Парень говорил с заметным акцентом, который был свойственен уроженцам Моравии. Почерк на конверте Оттавио узнал сразу же, сердце вдруг защемило, он грузно сел на стул и слегка подрагивающими руками вскрыл конверт.

Они с Боженой не общались и не переписывались с того самого летнего перелома. Что это ей пришло в голову писать ему после стольких лет молчания?

«Оттавио, мой сердечный друг. Не знаю, вспомните ли вы меня после стольких лет разлуки. Я знаю, что вы живы и служите в Эвинге при имперском окружном суде. Возможно, вы все еще злы на меня за мое предательство. А может, выбросили Божену Ронович из головы, как поступают достойные господа с ошибками молодости.

Я не знаю, как вы отнесетесь к тому, что я собираюсь доверить этому письму. Но у меня все равно нет иного выбора, кроме как написать вам, в надежде, что вы не швырнете мое послание в пламя камина, а прочтете обращенную к вам мольбу женщины, которая когда-то любила вас. Дочитайте мое послание до конца, Оттавио.

Я пишу, что любила вас, и вы вполне можете упрекнуть меня в том, что, если бы это было правдой, я не поступила бы с вами так жестоко. Не разбила бы вам сердце, не вышла бы замуж за другого. Правда в том, Оттавио, что если бы я могла вернуться назад, в тот злополучный день, зная то, что я знаю сейчас, я бы уехала с вами, как вы и просили меня. Я не собираюсь оправдывать свой поступок, мне нет оправдания. Все мы совершаем ошибки. Мое согласие на помолвку с Перштейном и разрыв с вами были самой большой ошибкой в моей жизни. Но ничего не исправить. Не вернуть утраченное, не собрать прошлогодний снег.

Поверьте, Оттавио, я никогда не стала бы тревожить вас и будить не самые приятные для вас воспоминания, если бы не крайняя нужда, в которой я сейчас нахожусь.

Вы жили в Вышеграде еще четыре года после нашего расставания, поэтому наверняка слышали, что у нас с мужем после свадьбы родился сын. Милош. Наследник рода Перштейнов. У Перштейнов есть слабенький семейный дар, последние несколько поколений в роду регулярно появляется наследник — видящий.

Моя семейная жизнь наверняка вас не волнует, однако мы с мужем так и не смогли полюбить друг друга. А мужнина родня, особенно семейство его брата, меня просто ненавидит. Так получилось, что Владыки не благословили нас другими детьми, кроме моего первенца.

Три месяца назад мой супруг отошел к престолу Владык. По прошествии восьми дней после погребения мужа семейный дар не снизошел ни на одного из членов семьи. Брат мужа обвинил меня в супружеской неверности и потребовал у окружного суда закатного округа признать моего сына бастардом, а меня прелюбодейкой.

Я пишу вам эти строки, сидя в камере окружной тюрьмы, у меня, увы, нет средств, чтобы внести за себя залог, брат мужа самовольно захватил замок и доходы от владения.

Моя родня из Роновичей отвернулась от меня, фактически признав мою вину в глазах общества.

Бумагу и чернила мне предоставили тюремные служащие, потому что чиновник, который ведет мое дело, сочувствует моему положению. Даже он не предвидит для меня положительного исхода. Мои враги заручились большим количеством „свидетельств“. Мои друзья, родственники и знакомые — все считают меня виновной. Я обречена.»

Оттавио машинально перелистнул несколько страниц и посмотрел на дату, которой было подписано письмо. Полгода назад. Значит, судебное заседание уже состоялось. Он вернулся к чтению.

«Знайте, Оттавио: все они правы. Хоть я и не совершала прелюбодеяния после того, как дала клятву перед лицом Владык, и всегда была верна мужу, наша с вами любовь принесла плоды. Мой сын — Милош — это и ваш сын тоже. Когда мы с вами расставались, я, сама того не зная, уже носила под сердцем дитя.

Они проведут тест крови, и тест покажет, что Милош не является сыном Адама Перштейна.

Для меня это будет означать смертный приговор, для него — нищету и смерть на улице. Если раньше его не убьют подосланные родичами наемники.

Все, что я могу, — это отправить Милоша с этим посланием к его настоящему отцу. К вам, Оттавио. В надежде, что вы не оставите родную кровь.

Умоляю вас, примите участие в судьбе моего мальчика, не дайте ему погибнуть в том случае, если он сможет разыскать вас и передать мою мольбу. Я не прошу вас принимать мои слова на веру, но если вы убедитесь, что я не лгу, проявите к Милошу хоть немного доброго отношения.

Прощайте, Оттавио. Остаюсь вашей преданной слугой, Божена Ронович»

Оттавио почувствовал, что камзол давит ему на грудь. Он рванул отворот, вырывая с мясом платяные крючки. В висках стучали настойчивые молоточки, по лбу и затылку текли струйки пота. Дыхание стало хриплым и прерывистым. Он поднял взгляд на юношу, сидящего напротив него.

— Так вы… ты, Милош?

— Да, господин ар Стрегон.

— Как… что… Что с ней… С Боженой. Чем все кончилось?

— Ее признали виновной и забили камнями, — лицо парня перекосилось, в голосе впервые за время разговора зазвучали чувственные интонации. — Она мертва. Похоронена возле собора Петра и Павла, за счет муниципалитета.

Оттавио нащупал на груди аспект семейного алтаря. Снял цепочку с шеи (впервые за много лет) и протянул Милошу.

— Положи на ладонь.

Юноша встал и, подойдя к Оттавио, протянул руку. Кусочек гранита лег в грязную ладонь. Оттавио удерживал цепочку, чтобы отдернуть камень вверх, если аспект обожжет чужака. Однако ничего не происходило.

— Что ты чувствуешь, Милош?

— Он очень холодный, господин ар Стрегон. И еще… я слышу что-то вроде шума бегущей реки…

Оттавио убрал аспект. Сомнений нет — этот юноша его кровный родственник.

Сын!

Есть, конечно, проверки, которые позволяют определить все гораздо точнее, но он знал, чувствовал — все правда.

У него есть сын!

У него. Привыкшего к тому, что он умрет, не продолжив свою линию рода. Сын. От Божены. Пятнадцатилетний подросток. Совершенно незнакомый Оттавио человек. Небось, еще и винит Оттавио в смерти матери….

Да к темным духам такие рассуждения! Делай что должен, и будь что будет!

В голове царил сумбур. Проблема в том, что у ар Стрегона не было четкого понимания, что же теперь делать. Это изменение в жизни Оттавио было таким огромным, что оно пока не помещалось в голове. Не было осознано полностью. У него сын!

— Кхм. Ну, эээ… хочешь есть?

— Не откажусь, господин ар Стрегон.

— Оттавио, Милош. Обращайся ко мне Оттавио.

Ар Стрегон позвонил в колокольчик. В кабинет ввалился Хартвин, как если бы он всем телом прижимался к двери перед тем, как распахнуть ее. Дом становится похож на детский приют. Но ведь это хорошо?