Даниил Соловьев – Совершенство эстетики тела (страница 4)

2. Череп как комната заблуждений

Представьте: вы держите в руках Её череп.

Нет, Она не умерла. Она рядом. Она смотрит, как вы рассматриваете то, что обычно скрыто. Это интимнее, чем секс. Секс — это контакт поверхностей. А здесь — допуск к несущей конструкции. Она позволила вам увидеть себя без кожи, без мышц, без глаз. Глаза смотрят на вас из глазниц — живые, влажные, ироничные. Глаза говорят: ну, и как тебе моя суть?

Вы смотрите на скуловую кость. Левая чуть выступает сильнее правой. Канон сказал бы: асимметрия лица, дефект, показание к ортогнатической хирургии. Но приглядитесь. Именно эта выступающая скула создаёт игру света, которой нет на другой стороне. Когда Она поворачивается в профиль, свет застревает в этой костяной чаше, не может выбраться, дрожит там, как мотылёк. Это не дефект. Это — архитектурное решение. Бог (или то, что мы называем Богом) специально сместил акцент, чтобы лицо не было плоским. Чтобы оно было драмой. Чтобы оно спорило само с собой.

Нижняя челюсть. Сустав, которым Она жуёт, говорит, скрежещет во сне (Ей снятся войны, в которых Она проигрывает — всегда проигрывает, и в этом её странная победа). Правый сустав щёлкает. Левый — молчит. Асимметрия функции. Когда Она зевает — челюсть уходит чуть вправо. Вы замечали? Нет? Теперь будете замечать. Этот уход вправо перед зевком — как анакруза в музыке. Затакт. Подготовка к тому, что рот откроется и выпустит не только воздух, но и частицу души, которая устала сидеть взаперти.

3. Позвоночник: лестница, которая идёт вниз головой

Теперь — спина. Она снова стоит к вам спиной. Позвоночник — это не столб. Это путь.

Приложите ладонь к Её шее. Почувствуйте седьмой шейный позвонок — самый выступающий. Анатомы называют его «выступающий позвонок». Они всё называют скучно. Я назову его «точкой расставания». Здесь голова прощается с телом. Здесь мысли превращаются в действия. Здесь приказы мозга спускаются вниз, в тёмные воды вегетативной нервной системы, и обратно уже не возвращаются.

Ведите пальцем вниз. Медленно. Считайте позвонки. Их тридцать три или тридцать четыре — у всех по-разному. У Неё — тридцать четыре. На один больше, чем положено по канону. Лишний позвонок. Где он прячется? В крестце? В копчике? Она не скажет. Это тайна. Это — дополнительная ступень на лестнице, ведущей в ад или в рай (в Её случае — в обе стороны одновременно).

Позвоночник изогнут. Лордоз. Кифоз. Лордоз. Волна, которая гасит удары при ходьбе. Амортизация. Канон говорит: «Физиологические изгибы в пределах нормы». Но у Неё — не в пределах. Поясничный лордоз чуть глубже, чем нужно. Это делает ягодицы более выступающими, а живот — более уязвимым. Живот выдаётся вперёд, как подношение. Как чаша. Как мишень для поцелуев, которые ещё не случились. Она не втягивает живот. Она им дышит. И поясница принимает на себя тяжесть этого дыхания, прогибается, стонет беззвучно, но не ломается. Она гибче нормы. Гибкость — это тоже отклонение.

Сколиоз? Возможно. Небольшой. Градусов пять, не больше. Позвоночник уходит чуть вправо между лопаток. Этого достаточно, чтобы правое плечо было на полсантиметра ниже левого. Помните птицу с первой главы? Птица всё ещё там. Она сидит на правом плече, и поэтому оно проседает под её невидимой тяжестью. Птица нашептывает Ей тексты, которые Она не записывает — потому что их нельзя записать, их можно только прожить.

4. Диалог первый: Археолог и Скелет

(Представьте раскоп. Песок. Щётки. Археолог — пожилой, в очках, прокуренный голос. Скелет — Её, но из другого времени. Ей пять тысяч лет. Она лежит в земле, и кости её белы, как миндальное молоко.)

Археолог: Так-так. Женский скелет. Молодая. Двадцать три — двадцать пять лет. Роды были?

Скелет: Были. Двое. Но ты не увидишь следов на тазовых костях. Я скрыла их. Я не хочу, чтобы меня читали по репродуктивной функции. Я больше, чем мать. Я — лабиринт.

Археолог: Хм. Необычная форма таза. Узкий? Нет, скорее... асимметричный. Левая подвздошная кость выше правой. Это патология?

Скелет: Это танец. Я танцевала. Много. Один танец требовал опоры на левую ногу. Годы опоры — и кость поднялась. Она пошла вверх. Кости умеют мигрировать. Ты не знал? Кости — это не статика. Это динамика, застывшая в кальции. Это танец, который длится после смерти.

Археолог: Ключица. Сломана? Срослась под углом...

Скелет: Я упала с лошади. Нет, не с лошади. С созвездия. Созвездие понесло, я не удержалась. Угол сращения — это не дефект. Это память о том, что я летела. Когда я лечу в следующий раз — я буду знать, под каким углом падать.

Археолог: Вы странно говорите. Вы — скелет. Скелеты не говорят.

Скелет: Ты просто никогда не слушал. Ты измерял. Измерение — это не слушание. Измерение — это насилие над тайной. Отложи штангенциркуль. Сядь рядом. Послушай, как ветер играет в моих рёбрах — это флейта. Послушай, как песок трётся о мои фаланги — это скрипка. Я — оркестр. Я — музыка, которую ты не слышишь, потому что тебя научили слушать только тишину.

Археолог отложил штангенциркуль. Сел рядом. Закурил. Ветер играл в рёбрах. Это была, кажется, вторая часть Второго Бранденбургского концерта. Или нет. Это был джаз. Кости играли джаз. Археолог заплакал, сам не зная почему.

5. Грудная клетка: арфа для невидимого музыканта

Рёбра.

Двенадцать пар. Двадцать четыре дуги. Арки, сходящиеся к грудине. Свод, защищающий сердце и лёгкие. Но защита эта иллюзорна. Рёбра — не броня. Рёбра — это клавиши.

Проведите пальцами по Её рёбрам сзади — там, где они крепятся к позвоночнику. Почувствуйте бугорки под тонкой кожей. Каждый бугорок — точка приложения силы. Здесь мышцы тянут кости, заставляя грудную клетку расширяться. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Двадцать четыре костяных рычага работают синхронно, но не идеально. Левое лёгкое меньше правого. Сердце смещено влево. Грудная клетка — асимметрична по определению. Она подстроилась под внутренний хаос. Она — совершенная оправа для несовершенных органов.

Пространство между рёбрами называется межреберьями. Там живут мышцы, нервы, сосуды. Но там живёт и тишина. Особая, межрёберная тишина. Если приложить ухо к Её боку — вы услышите эту тишину. Она гудит, как пустая раковина. Она пахнет костным мозгом, который ещё не стал кровью. Она ждёт.

6. Диалог второй: Левое Ребро и Правое Ребро

Левое Ребро: Я ближе к сердцу. Я чувствую его удары. Оно бьётся, как сумасшедшее. Иногда мне кажется, что оно пробьёт меня насквозь и вырвется наружу. Что мне делать с таким соседством?

Правое Ребро: А я ближе к печени. Печень молчит. Она перерабатывает яды и не жалуется. Молчание печени страшнее, чем крик сердца. Крик — это жизнь. Молчание — это работа. Вечная, незаметная работа. Я бы предпочло слышать сердце.

Левое Ребро: Обменяемся?

Правое Ребро: Не можем. Мы — рёбра. Мы приколочены к позвоночнику. Мы не мигрируем. Только у птиц рёбра подвижны. А мы — люди. Мы заперты в своих позициях. В этом наша трагедия и наша дисциплина.

Левое Ребро: Значит, будем слушать. Ты — печень. Я — сердце. Может, в этом и есть смысл? Слышать разное, но быть частью одного свода?

Правое Ребро: Может. А может, смысла нет. Есть только арка. Изгиб. Необходимость держать форму, которая никому не нужна, кроме дыхания.

Левое Ребро: Дыхания достаточно.

7. Таз: чаша с секретом

Теперь — ниже. Туда, где позвоночник заканчивается и начинается новая история.

Таз. Три кости, сросшиеся в одну: подвздошная, седалищная, лобковая. Плюс крестец сзади. Костяное кольцо, на котором сидит всё туловище. Чаша. Колыбель. Ворота.

Возьмите Её за тазовые гребни. Положите ладони на выступающие кости чуть ниже талии и выше бёдер. Это как держать руль. Это как держать амфору за ручки. Это как держать Её за саму суть.

Таз — это место, где геометрия встречается с мистикой. Кости образуют полость. Внутри полости — ничего. Пустота. Но именно эта пустота делает возможным всё. Через эту пустоту мы приходим в мир. В эту пустоту мы возвращаемся в акте любви, который всегда немножко акт возвращения домой.

У Неё таз асимметричен. Не патологически. Но левая подвздошная кость развёрнута чуть кпереди. Это значит, что левая нога при ходьбе делает чуть более длинный шаг. Она ходит, слегка припадая налево. Это не хромота. Это — акцент. Походка с акцентом. Иностранка в собственном теле. Вам нравится этот акцент. Вы не понимаете его природу, но он вас завораживает. Он делает Её движение непредсказуемым. Она не идёт — она танцует танго с гравитацией. И всегда выигрывает.

Лобковый симфиз. Сочленение, где две лобковые кости встречаются спереди. Природа задумала его неподвижным. Но природа ошиблась. Он подвижен. Чуть-чуть. На миллиметры. Но этого достаточно. Когда Она открывается вам — лобковый симфиз чуть расходится. Это не метафора. Это анатомия. Тело буквально раздвигает свои ворота, впуская вас внутрь. Вы думали, что вход — это только плоть? Нет. Кости тоже участвуют. Кости тоже дышат. Кости — соучастники.

8. Ключицы: распятие нежности

Ключицы — самые хрупкие из длинных костей. Ломаются чаще всего. Парадокс: то, что должно держать плечо, само нуждается в защите.

У Неё ключицы выступают. Это не анорексия. Это конституция. Канон говорит: ключицы должны быть прикрыты. Канон говорит: «декольте, но не слишком». Канон боится костей. Канон хочет гладкого, беспозвоночного, бескостного тела. Медузу. Амёбу.