Даниил Путинцев – Ночной шум (страница 11)
– А правильно ли мы делаем?
Садовская вопросительно посмотрела на него.
– Расследуем убийства «олигофренов» и одновременно протестуем против них!
– Это называется «внедрёнка»…
– Хорошая отмазка!
Пикетчики, чтоб согреться от пронизывающего осеннего ветра, начали глумиться и поносить родную власть, которая не может привести в порядок даже центральные улицы.
Потом появилась Алина Покусаева, корреспондентка из «МК»2.
– Ей интересно всё: от женского топлеса до мужского комплекса, – тихо сообщила Садовская Роману. – Моя агентура, хотя, об этом даже не догадывается.
Рядом с Алиной крутился маленький, выделяющийся своими сутенёрскими усиками видеооператор.
Вскоре появился представитель мэрии. Серый чиновник без признаков индивидуальности. Из-под незаметной внешности легче дурить обывателей яркими обещаниями. Он с презрением следил за их действиями. Что делать, раз время от времени приходится бросать собакам кость! Самое интересное, что эти псы не понимают, насколько худа их жизнь. Если бы поняли, то давно бы устроили погромы, а так быдло быдлом. Впрочем, в этой стае всегда есть вздорная моська, которая поднимает визг, с которым надо считаться. Ишь, что-то учуяли и опять пытаются изменить свою собачью жизнь! Раньше таких отстреливали, теперь приходится с ними лаяться. Но даже бунтари до конца не понимают или боятся понимать, какую весёлую жизнь им выбрали те, кого они выбрали. Кто попадает на вершину даже с самыми лучшими намерениями, всё равно ломается в итоге. Честные здесь не задерживаются – низы не оценят, верха не поймут. Система иезуитская, перемалывает все благие намерения: или воруй, как другие или возвращайся к тем, у кого воруют. Третьего не дано. А если уж остался во власти, то научись обрабатывать жертву так, чтоб она верила, что её тащат в рай, а не на плаху. При этом нельзя терять лица.
– Что вы тут делаете? – вкрадчиво поинтересовался чиновник.
– Помогаем нашей доблестной мэрии очищать город от нежелательного мусора! – радостно возвестила Булавина. – Товарищи, к нам пожаловал сам товарищ Плановой!
– Ваша акция санкционирована? – поморщился серый чиновник.
– Да, у нас официальный пикет.
– Тогда вы обязаны проводить мероприятие молча. По закону на пикете нельзя произносить речей.
– А здесь, что, концлагерь? – поинтересовалась Садовская.
– У тебя язык острый, а у меня жопа небритая! – внезапно раздалось сзади и в транспарант врезался комок грязи.
Энкавэдэшники быстро обернулись. Позади, словно из-под земли снова возник десяток парней в кожанках.
– Что ты сказал? – побледнел Оченёв.
Он быстро оценил ситуацию. Драки не избежать. На пикете остались только пенсионеры да женщины. Кузькин куда-то пропал. Да и безликий чиновник благоразумно ретировался в мэрию. Роман – единственный мужчина, лица терять нельзя.
– Я сказал, чтоб ты заткнул пасть своей сучке и убирался, пока цел! – с угрозой придвинулся чернявый, по виду предводитель.
– Будет драка! – подтолкнула Покусаева спрятавшегося за её спину видеооператора. – Быстрее снимай, Эдик!
Тот мигом приспособил на её плече небольшую камеру и включил запись.
– Извинитесь, молодой человек, вы не правы, – тихо произнёс Роман, а сам быстро напряг и расслабил мышцы, разминаясь и будя в себе зверя перед схваткой.
– Это ты у меня сейчас в ногах ползать станешь, толстый!
Парни медленно пошли на них, но через секунду ползал уже сам чернявый. Марина в стиле капоэйра совершила сальто и пяткой залепила в лоб так, что оскорбитель, сидя в мутной луже, долго пытался сообразить, как он тут оказался и какой сегодня день. Эдик лихорадочно снимал схватку, чуть ли не между ног своей корреспондентки, находя выгодные ракурсы.
А Садовская колющими и рубящими ударами ног и рук методично отключала из сознания команду парней, попутно выполняя сальто и невероятные кульбиты.
– Я думала такое только в кино возможно! – восхищалась Алина. – Вот это рейтинг будет…
Видеооператор только показал большой палец.
Марина принялась добивать тех, кто ещё пытался сразиться с ней. Жёсткими тычками по болевым точкам она надолго успокаивала их.
Через несколько минут место у памятника было усеяно такими же застывшими неподвижными фигурами. Изредка по ним пробегала нервная судорога, свидетельствующая, что те скорее живы, чем нет… Пикетчики уставились на Садовскую, как на инопланетянку.
– Ну, девка, ты разошлась… – изумилась Булавина. – Вот поученье-то прописала! Ну, прямо голливудская горгона. Давайте сворачиваться, небось, уже милицию вызвали, «олигофрены» поганые…
Вдали возле моста у реки показалась полицейская машина.
– Тебе нельзя светиться, – шепнул Оченёв. – Встречаемся в мастерской!
Садовская тут же исчезла в стайке подростков, спешивших в кинотеатр.
Чернявый, очнувшись, привстал, захотел изречь что-то грозное, могучее, но лишь пустил горлом петуха и снова клюнул носом лужу.
Мастерская Анатолия Голода представляла собой подвал пятнадцать на десять метров, с сыростью которого сутками боролся калорифер. Художник жил и творил, в буквальном смысле, в андеграунде. Здесь стояла кровать с вечно мокрым бельём. Стол с нарезанными кусками ватмана. На нескольких мольбертах были натянуты полотна, в причудливых матрицах которых угадывались извилистые образы. Он, по его словам, «входил в контакт с Большим Огнём Галактики, и рука сама выводила то, что хотел Разум». Синие цвета создавали ощущение сумрачности и в самом помещении. Возможно, обстановка и диктовала сюжеты в духе гигеровского кибер-панка. Сам творец тоже соответствовал образу одинокого художника-авангардиста. Высокий, худой от голоданий, с длинными крашенными седыми волосами и аскетичным лицом древнего индейского божества, в обтягивающей тело одежде, с вытянутыми носками туфлей на каблуках, он походил на героев Модильяни, с их острыми углами и утрированно выпирающими частями тела. Внешность художника точно соответствовала его мыслям. Они кололи, будили тревогу, создавали дискомфорт и неясное раздражение.
В ожидании Садовской они беседовали за столом, на который дальновидный хозяин поставил не только свои полезные блюда – сырые овощи и фрукты. Тут была и колбаса, и рыбные консервы, и печенья, и кофе с чаем.
При этом Анатолий морально уничтожал этот вредный набор продуктов, разоблачая их вредный состав.
– Люди в жутком заблуждении… Почему? Потому что едят жаренную, пареную, копчённую, в общем, обработанную огнём пищу. А надо есть сырую, естественную!
– Ещё раз про морковь… – пробурчал Роман. – Посмотри на себя, до чего тебя довели диеты! Что толку от них?
– Если бы ты поголодал, то и мыслил яснее, чище, правильнее. А съел консервы, и начинаешь думать, как эта бедная, замученная термообработкой скумбрия в тесной банке перед кончиной! А она тебе поддакивает отрыжкой в животе… Представляешь, что у тебя в мозгах творится!
Оченёв тяжело вздохнул. Как оседлает своего конька, так не остановить до завтра! Эти йоги, экстрасенсы, фанатики диет всегда в ужасе от того, что Роман ест. Спорить с ними себе дороже. Всё равно останутся при своём мнении, а у тебя язык и голова только устанут.
– Почему же вы такие духовные, воздержанты живёте не дольше других? – всё-таки возразил он.
И пожалел. Анатолий на полчаса завёл лекцию, заменившую чтение Бхагавадгиты, Поля Брега и новейших физико-молекулярных теорий вместе взятых. Роман слушал разошедшегося просветителя, и чувствовал себя тёмным и маленьким. Оказалось, что вся его жизнь – чудовищное безумие. Военврач должен срочно сесть на сорокадневное голодание, перестать пить, касаться женщин, зарабатывать деньги, защищать себя и других, затем – немедленно превратиться из человека в луч света, чтобы устремиться к Разуму за пределы Галактики. Иначе, в следующей жизни он родится слепоглухонемым парализованным уродом.
– Какие у меня сроки на выполнение всей этой работы? – робко поинтересовался Оченёв.
– Вчера! – сурово глянул Анатолий.
– Что ещё, гуру?
– Отставить иронию.
– Отчего-с?
– От того, что опасно шутить и лукавить с необъяснимым. Сразу последует расплата!
Оченёв оживился от нового поворота разговора, и прислушался. Анатолий сразу оседлал любимого конька и начал грузить. Оказалось, Там в наши игры не играют, Там всё по-другому, Там жестоко учат, раз люди сами открыли ящик Пандоры. Откуда сыпятся удары из ниоткуда? Оттуда! Оттуда все «нехорошие» дома и предметы! С какой целью? Чтоб мы изменились и поняли, чего хочет от нас Тот мир. Там законы зэковские – не выполняешь свою задачу – растерзают. Рептилии.
Да, да, так нас предупредили Оттуда! Там пишут законы Вселенной и требуют их соблюдения.
– Так ты с нами, товарищ! – обрадовался Оченёв. – Будешь бороться с «олигофренами»? Их пора, как следует тряхнуть за одно место!
– Борьба – тупиковый путь, – покачал головой художник, – нужно тоньше воздействовать на людей и вести их к Разуму.
– Как? – нахмурился собеседник.
– Подавить ум, чтоб высвободить Душу. Он опутал мозги. Ум – это рептилии, то есть, инопланетяне.
– А где их летающая тарелка?
– Диспут затянулся! – грустно констатировал Голод.
Роман покосился на дверь. Что-то Марины давно нет. Он зевнул, прилёг на диван и не заметил, как веки сами слиплись. Сказался напряжённый день.
Людмила повернулась на другой бок и накрыла голову подушкой. Противный скрип и вой пронзал уши, разрушая перепонки. Завтра будет бледная, как поганка и варённая, как курица. Господи, забрал бы ты этих застройщиков к себе! А она ещё старается ради них… Их бы за решётку, а не защищать. Может, возмездие не зря пришло в Щупкино? Вот и ответ за окном! После минутной паузы шум вновь радостно загудел. Да, что они там, кран не могут смазать? Это же издевательство над человеческим здоровьем!