Даниил Мордовцев – Вельможная панна. Т. 1 (страница 13)
– И его давно нет на свете… И это благородное тело, может, расклевывали степные орлы…
Приходит на память и старый, слепой кобзарь с его бандурой… Жалобно тренькают тихие струны бандуры… Дребезжит плачущий старческий голос:
– А жив ли наш гайдук Остап, папин шталмейстер, что учил меня когда-то на Арапе ездить?.. Милый Арапчик! Как он бережно носил меня на себе…
И вдруг входит старая сестра послушница:
– Барышня, меня послала за вами госпожа де Рошшуар.
– Зачем? Где она?
– В говорильной, в «парлуаре». Из Польши, от вашего дяди, князя-епископа, прислан посланец, и должен вас видеть.
– Он в говорильной?
– В говорильной, барышня. Он привез письма ее святости, госпоже аббатисе и госпоже де Рошшуар. Но он совсем немой.
– Как немой!
– Бормочет что-то, но никто не понимает.
Елена, несколько взволнованная, поспешила в говорильную…
Что это! Не сон ли? Перед нею старый, седой Остап!
– Остап! – удивленно, вся ошеломленная, прошептала Елена.
– О ясная панна! – радостно проговорил старый гайдук по-польски. – Какая вы большая паненка!
Рошшуар ласково улыбалась, глядя на свою любимицу.
– Кто он? – спросила она. – Слуга вашего дома?
– Да, он наш гайдук, был шталмейстером у моего папы и маленькую учил меня на Арапе ездить.
– Он привез нам письма от вашего дяди, – сказала Рошшуар. – В письмах он благодарит достойную аббатису и меня за попечение о вас… Есть письмо и вам… По уставу аббатства я должна была его предварительно прочесть, а потом вручить вам… Но я не могла прочесть: оно, вероятно, писано по-польски. Вот оно.
И Рошшуар подала распечатанное письмо Елене.
Старый гайдук, хлопая глазами, не сводил их со своей красавицы паненки.
– Ты хочешь говорить со мной, добрый Остап? – спросила Елена по-польски.
– О ясная панна! Я не осмеливаюсь и просить вас о такой высокой чести, – взволнованно отвечал старый гайдук.
Елена вопросительно посмотрела на Рошшуар. Та догадалась.
– Вам хотелось бы поговорить со старым слугой? – спросила она.
– О да, мадам! – оживленно отвечала наша героиня.
– Так сведите его к мадемуазель Елене, – сказала Рошшуар бонне своей любимицы, которая была тут же.
– Пойдем ко мне, добрый Остап, – весело заговорила Елена. – Вспомним старину, а то я почти забыла родной язык.
– О нет, ясная панна, слово гонору, вы говорите прекрасно, – обрадовался старый гайдук, следуя за Еленой и ее бонной.
Все удивляло старого жолнера-наездника, когда они пробирались по переходам аббатства. Но вот они и в помещении нашей героини.
– Садитесь, добрый Остап, – торопливо говорила Елена, пробегая письмо дяди. – Рассказывайте о дяде епископе, обо всех, кто меня помнит и кого я помню.
Старый жолнер не решался было сесть, но Елена усадила его на ближайший стул.
– Что в Польше, в Вильне, в Варшаве, на Украине? – забрасывала его вопросами наша героиня.
И Остап мало-помалу разошелся.
– Что Польша! Москали да немцы хотят снять с нее последнюю рубашку, так что я не вытерпел и ушел куда глаза глядят, когда вы с князем-епископом и с вашим братцем уехали из Вильны. Сначала пристал было к запорожцам, с татарами воевал, а потом, чтоб насолить москалям, пристал к их царю, когда он появился на Яике.
– К какому царю, Остап? – спросила Елена.
– К императору Петру Третьему, ясная панна.
– Но ведь в России императрица Екатерина.
– Она-то его и ссадила с престола, ясная панна, а он долго-долго скитался тайно, и потом, когда яицкие казаки восстали против своих начальников из москалей, он их и повел добывать себе свой престол. Пошел и я за ним, ясная панна, и залили-таки мы москалям, как говорят у нас на Украине, залили сала за шкуру.
Елена жадно слушала. Она сама не любила и боялась русских.
– Я пристал к царю раньше других, когда он только открылся яицкому казаку Кожевникову, – продолжал старый гайдук, увлекаясь воспоминаниями. – Там ему, на одном степном хуторе, изготовили знамена, и так около двадцатого сентября тысяча семьсот семьдесят третьего года он с отрядом человек в триста подступил под Яицкий городок.
«Это как раз в тот год, когда я начала писать свои „мемуары”», – подумала Елена. – Ну?
– Тогда из города против нас выслали человек пятьсот казаков и пехоту с пушками. Едва мы сблизились, как царь, передав мне в руки манифест, велел поднять его над головою и прочесть казакам вслух. Но их командир не дозволил читать, хотя казаки и требовали. Тогда казаки взбунтовались, и целая половина их передалась нам и, ухватив за узды лошадей несогласных, силою перетащили к нам. И тогда началась казнь захваченных – одиннадцать человек царь велел повесить, и все больше сотников и пятидесятников.
– Скорая же расправа, – заметила Елена.
– Чего ж еще ждать, ясная панна: надо было торопиться. На другой день они пошли к Илецкому городку. Царь потребовал сдачи. Но атаман города не сдавался, и тогда его же казаки связали молодца и привели к царю. Царь и этого повесил. Тут мы целых три дня праздновали победу – гуляли по-запорожски. Вина, ясная панна, и всего было вдоволь… Тогда двинулись дальше и на пути встретили команду под начальством капитана Сурина. Царь и этого повесил, а команда его, пристав к царю, тут же сочинила песню и распела ее в команде:
Старый гайдук так увлекся, что забыл, кажется, где он. Елена слушала его, немножко бледная.
– Подступили мы к крепости Татищевой, – продолжал Остап. – И эту взяли. Жестоко расправился царь с мятежниками. Командиры крепости, Елагин и Билов, защищались отчаянно. Но ничто не помогло, их схватили. Билову тотчас отсекли голову, а с Елагина-толстяка пана содрали кожу, как с барана…
Елена вздрогнула. Остап этого не заметил и продолжал:
– С Елагина обрезали жир, и наши раненые мазали им свои раны.
– Jesus Maria! – тихо прошептала Елена.
– Жену Елагина изрубили, а дочь-красавицу привели к царю. Царь обомлел при виде такой красоты и взял ее к себе в наложницы.
– О боже! Какое злодейство! – всплеснула руками Елена. – И это царь, помазанник Божий!
– Что делать, ясная панна! Сколько же и его заставили страдать!