Даниил Мордовцев – Мордовцев Д. Исторические романы. (страница 213)
— Сейчас, не медля ни минуты, пока воины не узнали о его кончине, иди и объяви приказ царя освободить всех заключенных в ипподроме, — быстро сказала Саломея мужу, — а потом, в присутствии войска и народа, вскроем его духовное завещание.
Взгляд ее, провожавший мужа, ясно говорил: «Теперь я и тебя отправлю за твоим царем, и уже никто не помешает мне, наконец, сделаться женою „сына Петры“.
Когда Алекса воротился и объявил, что все заключенные освобождены из ипподрома, Саломея, призвав царевичей, объявила им, что, прежде всего, нужно тело умершего царя перенести на парадную его постель, а потом выставить всенародно и уже над телом прочитать последние распоряжения умершего. Затем тотчас же дать знать в Иерусалим о кончине царя и велеть прибыть в Иерихон всем женам Ирода с детьми и другими родственниками.
В Иерусалим тотчас же полетели гонцы, а после полудня иерихонский дворец и дворцовая площадь были переполнены членами царского семейства, придворными чинами, вольноотпущенниками, евнухами, рабами, телохранителями из галатов, германцев, фракийцев и римлян.
Наконец, при общем плаче, конечно притворном, тело Ирода вынесено было к народу. Оно покоилось на парадной из массивного золота кровати, украшенной драгоценными камнями Индии и других восточных стран; покрывало на ней — из чистого пурпура с яркими золотыми узорами; тело Ирода, лежавшее на этом великолепном покрове, было задрапировано алым сукном. Голову Ирода обвивала диадема, а над нею лежала золотая корона, стоившая столько крови Иудее и другим странам. В правую мертвую руку Ирода была вложена держава, с которою рука мертвеца не должна была расставаться и в могиле.
Когда, по знаку Саломеи, фальшивые вопли смолкли, хранитель царской печати и перстня выступил вперед и торжественно провозгласил:
— Да будет прославлено имя царя Ирода во веки веков из конца в конец Вселенной! Утешьтесь, убитые горем иудеи, и вы, воины его, и помолитесь Всевышнему об успокоении праведной души великого Ирода на лоне Авраама!
Затем он прочел рескрипт Ирода к войску, которому он напоминал о непоколебимой верности его наследникам — царю Архелаю, владетелю Иудеи и Самарии; Антипе — тетраху Галилеи и Переи; Филиппу — князю Трахонитиды, Гавлопитиды, Батанси и Панеи со всем Заиорданьем, и царевне Саломее — владетельнице Иамнии, Азота и Фазаелиды.
Громкие приветственные крики огласили воздух, когда вперед выступил юный царь, Архелай, в порфире и со скипетром в руках, и тотчас же похоронная процессия двинулась к Иродиону вдоль иерихонского берега Мертвого моря. Вся многочисленная семья Ирода — дети его, сестра, жены и весь сонм родственников с придворными чинами окружали парадную кровать, несомую галатами. Войско Ирода в полном вооружении предшествовало печальному кортежу; телохранители же царя — галаты, фракийцы и германцы — следовали непосредственно за телом бывшего своего вождя. За ними — пятьсот вольноотпущенников и рабов, которые по всему пути сжигали благовония, а рабыни оглашали знойный воздух притворными воплями.
Так кончил Ирод, которому льстивая история придала эпитет
Даниил Мордовцев
Кровавый пир.
Часть первая
I
Августа 25-го 1669 года с раннего утра в городе Астрахани царило небывалое оживление. Со всех сторон народ торопливо шел на берег Волги и там толпился у пристани.
На лицах всех было видно крайнее любопытство, соединенное с каким-то страхом.
— Ведун, бают, — говорила одна женщина другой, — молвит этакое слово, ан и сгинул!
Другая женщина кивнула только головою, видимо нисколько не удивленная рассказом, и сказала:
— Муж-от говорит: ни ружье, ни пушка не берут. Пуля вдарит и отскочит. Заговор, слышь, у него такой: и от пули, и от меча…
— Есть такой заговор, — подтвердила первая женщина, — баушка Ермилиха говорила, что есть…
— Пропустите, старушки Божие! — толкая их в стороны, сказал здоровый детина в колпаке на затылке. — Батюшку повидать охота!
— Ах твои бесстыжие глаза! Пес окаянный! — заругались женщины. — Нешто мало дороги тебе?..
— Подвинься, тетка! — закричал парнишка, толкая женщину в спину.
— Я те задам: подвинься! Щенок!
Но народ надвигался волною, и обе женщины волей-неволей должны были двинуться со всеми.
— И богачества, я те скажу, у-у! — говорил один стрелец другому.
— Видел?
— Видел! У меня братан рыбачит. Так я с им на челноке к ним.
— Ну?! — удивился слушатель.
Подле них тотчас собралось несколько слушателей.
— Верно слово, — побожился стрелец и продолжал: — Они тута у Болдинского устья и стали.
— Ну!
— Пристали это мы к им, к стругу, а они нам: идите, кричат, штоли. Мы и вошли!
— Ишь! — с завистью воскликнул кто-то из слушателей. — И много видел?
— А ты не перебивай! — наставительно сказал в толпу стрелец и продолжал: — Вошли мы это. Господи Владыко! По бортам-то ковры все, ковры. На корме подушки алые. Груда! Веревки это — из шелка все. Вот ей-Богу!.. — побожился стрелец.
В толпе слушателей послышались завистливые вздохи.
— Что и говорить: житье! — раздался чей-то голос.
— Ни тебе бояр, ни тебе воевод. Живи! — подхватил другой, а стрелец все продолжал свой рассказ:
— Кафтаны на них все из бархату либо их парчи, а на шапках камни самоцветные. Горят…
— Родимые, пропустите, Бога для! — послышался жалобный бабий голос. — Дыхнуть не могу! Затиснули! Оставь, озорной! — завизжал тот же голос.
— Го-го-го! — загрохотали кругом.
И среди общего гама резким фальцетом раздавалось пение слепца:
В это же время, в середине города на площади, подле церкви, в приказной избе сошлись воеводы астраханские, князья Иван Семенович Прозоровский и Семен Иванович Львов, оба в дорогих кафтанах, в высоких гарлатных шапках с тростями в руках. Тут же, в избе, подле аналоя, что стоял перед образом Спаса, сгорбившись, сидели на лавке поп в подряснике, два дьяка приказных, подьячий, пожилой казак, Никита Скрипицын, и бритый перс, купец Мухамед-Кулибек.
— Будут ли? — после долгого молчания спросил тревожно князь Прозоровский.
— И нетерпелив ты, князь! — с укором ответил воевода. — Как же не быть ему, ежели он за мной следом прошел! Коли вот и ему, — он указал на Скрипицына, — сказал и ко мне двух аманатов прислал. Тебе вот, Мухамед, — обратился он к персу, — за сына придется выкуп дать. Пять тысяч! Говорил им. Не слушают!
Перс сложил на груди руки и поклонился:
— Буду давать! Один сын, одна голова! Казны не жалко! Не давай казны, убьют.
— Шутить не будут…
— А награбили? — не без зависти произнес Прозоровский.
Львов только рукой махнул.
Дьяки переглянулись между собою и, ухмыляясь, потерли руки…
— Едут! — вдруг закричал, вбегая в избу, стрелец. Воеводы встрепенулись и приосанились:
— Далече?
— К пристани причаливают. Четыре струга, а народу!
В это время в избу вбежал другой стрелец.
— Идут! — объявил он, кланяясь воеводам. — Позади пушки тащат, полонян ведут!..
— Видишь! — торжествующе сказал Львов Прозоровскому.
II