Даниил Мордовцев – Говор камней. Ирод (сборник) (страница 11)

«Начиная от обширного храма, – продолжает историк, – до маленького жука-скарабея, на которых начертано имя Тутмеса III, число документов этого царствования просто неисчислимо. История его времени, богатая свидетелями событий в виде разнообразнейших произведений искусства, представляет нам Египет, сделавшийся средоточием тогдашнего мира вследствие и военного преобладания над этим миром, и оживленной торговли, и открывает нам неожиданные новые картины прошедшего и яркие картины жизни народов древнейшего мира».

И все это совершила любовь, заброшенная в пылкое африканское сердце фараона жгучими глазками такой же, как он, пылкой африканки.

Страсть заполонила сердце фараона при самом его вступлении на престол Верхнего и Нижнего Египта.

Юный Тутмес III, удаленный из тогдашней столицы, из стовратных Фив, честолюбивой сестрой, женщиной-фараоном, Хатазу, с которой я познакомил читателя в пятом и шестом из этих рассказов, жил в изгнании, вдали от двора своих предков, и только по достижении совершеннолетия явился в Фивы полновластным владыкой.

По совершении всех обрядов венчания на царство Тутмес, сопровождаемый высшими сановниками, вступил в главное святилище храма Амона-Ра, где должен был почтить жертвою «живущего бога» – Аписа. Едва он преклонил колени перед изображением божества, как из внутреннего святилища храма донеслось торжественное пение священных гимнов.

– Бог идет… Бог идет… Великий живущий Гапи шествует, – послышался сдержанный шепот среди сановников.

Вскоре широко распахнулись громадные пелены завесы из дорогого белого виссона, и там показался священный бык. Перед ним выступал верховный жрец и воскурял в честь этого бога благоухания «священной страны Пунт». Несколько впереди шла смугленькая девочка ослепительной красоты и держала в одной руке небольшой сноп свежей, только что налившейся пшеницы с сочными колосьями, а в другой – золотой серп. За Аписом двигалась процессия жрецов со священными лодками на плечах и опахалами из страусовых перьев. В лодках находились изображения божеств Египта.

При виде девочки-жрицы со снопом и серпом в руках Тутмесу показалось, что его осиял небесный свет, который томительно-сладким огнем проник ему в душу. Ничего подобного до этой минуты он не видал и не испытывал. Находясь в изгнании, в одном из городов дельты Нила, в Буто, воспитываемый жрецами в храме бога Горуса, юный фараон до самого совершеннолетия своего не видал ни одной женщины. И вдруг перед ним такая, как ему показалось, неземная красота!.. Что это? Откуда оно?.. Царственный юноша совсем растерялся. Он даже робко попятился назад.

Верховный жрец, лукавый старик, сразу заметил это, и тут же в коварном его уме возник и созрел план – сделать юного фараона слепым орудием хитрой жреческой касты.

Апис между тем, проголодавшийся еще с вечера, потому что с самого вечера жрецы не давали ему корм, чтобы он был послушнее в предстоявшей торжественной процессии, все время не спускал своих добродушных глаз с лакомого снопа пшеницы и теперь протянул было к нему морду, но лукавый старик жрец прямо к этой самой морде бога поднес курения, которых бык терпеть не мог, и тем остановил проголодавшегося бога.

– Царь Тутмес, солнце Египта, – да светит оно вечно! – принеси жертву великому Гапи, вечно живущему! – торжественно возгласил он. – Возьми священный серп из рук невинной отроковицы.

Тутмес повиновался. Дрожавшей рукой он взял серп из руки прелестной девочки и, срезывая этим серпом несколько колосьев из снопа, протянутого к нему юной жрицей, встретился с ее глазами: что это были за глаза! Верховный жрец видел, как юноша-фараон побледнел при этом.

«Он наш!» – мелькнуло в уме лукавого старика.

Тутмес, срезав дрожавшею рукой несколько колосьев и преклонив колени, подал их Апису. Рогатый бог стал жадно жевать их, добрыми, благодарными глазами поглядывая на царственного юношу. Радостный, хотя сдержанный шепот пронесся между сановниками:

– Бог принял жертву… Великий Гапи оказал благоволение новому фараону… Слава великому Гапи, вечно живущему!

Девочка-жрица между тем повернулась лицом к внутреннему святилищу. Повернулся за нею и Апис, не спуская глаз с лакомого снопа. Он удалялся в свое святилище, попросту в богатое свое стойло, украшенное резьбой даровитого Семнута, зная, что там ожидает его обильный корм из пшеницы и отборных зерен дурры.

Когда прелестное личико девочки-жрицы скрылось за пеленами завесы, Тутмесу показалось, что угасло солнце. Ничего не помня и не видя, что потом совершалось в храме, не слыша и не внимая священным гимнам жрецов, юный фараон автоматически исполнял все, что требовал от него «верховный святой отец»: его глаза, ослепленные красотой юной жрицы, мысль и сердце были там, за этой таинственной завесой, куда скрылось ослепившее его солнце.

Он опомнился только тогда, когда храм опустел и около него остался один только верховный жрец.

– Сын мой, царь Тутмес, солнце Египта, – сказал старик, подводя его к массивному изображению Изиды, – я оставляю тебя одного с матерью богов. Вопроси ее, какой жизненный путь она укажет тебе, и свято следуй ее указаниям. Да благословят тебя боги!

И жрец удалился, оставив юного фараона перед немой бронзовой статуей с открытыми глазами и ртом. Тутмесу стало страшно, и он упал ниц перед таинственным божеством.

– О великая матерь богов! – чуть слышно простонал он. – Укажи мне путь моей жизни.

Тихо в обширном храме, так тихо, что Тутмес может считать удары своего взволнованного сердца. Но вдруг в эту тишину как бы вливаются откуда-то издали, из воздуха, чуть слышные мелодические звуки. Звуки все ближе и ближе. Это звуки систров – отголоски божества. Божество приближается… Оно тут… Изида говорит… Тутмес затрепетал весь от голоса божества… Что это за голос! – это музыка неба! – это голос ребенка, девочки!..

– Я, мать богов, сама снизошла к тебе, – говорил этот чарующий голосок. – Ты видел меня сегодня, о Тутмес! Я явилась к тебе, впереди великого Гапи, в образе девочки-жрицы со священным снопом в руке… Я вошла в твою душу и в душу той священной девочки… Я соединю навеки ваши души и ваши тела, если только ты, о Тутмес, исполнишь завет мой.

– Исполню! Исполню! – простонал очарованный фараон. – Говори!

В нем проснулся его бурный африканский темперамент, все безумие первой страсти. Он готов отдать вселенную, чтобы только вновь увидеть ту, со снопом в руке, только увидеть, а ему обещают соединить ее с ним навеки!.. Есть отчего с ума сойти…

– Говори! Говори! – стонал юный безумец.

– Внемли мне, о Тутмес! – продолжал тот же дивный голосок. – Меня не хотят знать народы севера, востока и юга… Твоя сестра, царица Хатазу, выпустила из своих рук карающий меч Египта – меч бога Монту… Возьми этот меч в руку твою, и пусть вновь преклонятся пред лицом моим все народы севера, востока и юга и принесут мне дань земли своей. Тогда я отдам тебе ту, которая силою моей пронзила душу твою… Не медли, о Тутмес!

Дивный голос умолк. Звуки систров, все более и более удаляясь, казалось, растаяли в воздухе.

Тутмес встал, шатаясь. Перед ним стояла та… божественная девочка… Она улыбалась…

«О мой Тутмес!.. Мой супруг, мой повелитель…»

Тутмес протянул было руки… Но девочка исчезла, как видение… на ее месте стоял верховный жрец.

Тутмес на походе. Он уже прошел со своим многочисленным войском пустынный перешеек, отделявший Египет от Азии, и приближается к знаменитой крепости Мегиддо, в нынешней Палестине. Там его ждали войска царя Кадеша, который, говорят камни, «собрал к себе царей всех народов, живущих против вод египетских до земли Нахараин (Месопотамия)».

Надписи на стенах храма Амона, где Тутмесу явилась Изида в образе девочки, говорят далее:

«Царь (Тутмес) стоял на медной колеснице. Он был как Горус-поражатель, господин силы, и как Монту, господин Фив. Рог (фланг) воинов его находился у южной горы при ручье Кина; северный рог – к северо-западу от Мегиддо. Царь – в середине между ними, и бог Амон-Ра подле него.

Тогда затрепетали презренные цари Востока. Тогда овладел ими царь Тутмес перед своими воинами. Они удивлялись царю. Тогда побежали презренные цари к Мегиддо, – в лице их ужас, – и покинули коней своих и золотые свои и серебряные колесницы, и их подняли на одеждах их, как на веревках, на стены этого города, ибо город был заперт страха ради деяний царя Тутмеса.

Пока их втаскивали на стены города на одеждах их – о, если бы воины царя не отдали себя желанию взять в добычу вещи врагов, то и презренные цари и Мегиддо взяты были бы в тот же час. Ибо подняты были презренный царь Кадета и презренный царь Мегиддо так, что они ускользнули и вошли в город.

И разгневался фараон.

И его венец одолел презренных царей. Тогда взяты были в добычу их кони, их золотые и серебряные колесницы, которые изготовлялись в земле Асебии (остров Кипр). Они бились, лежа в куче, как рыбы на суше. Храбрые отряды воинов фараона пересчитали вещи их. И вот взята была палатка презренного царя и в ней его сын. И подняли воины разом крик радости и почтили Амона, господина Фив, который дал победу сыну твоему Тутмесу. И они принесли пред царя добычу, взятую ими: живых пленных, кобылиц, колесницы, золото и серебро и всякие вещи…»