Даниил Мордовцев – Господин Великий Новгород. Державный Плотник (сборник) (страница 6)
Старуха подошла к страшной птице – то была сова – и шепнула ей что-то в ухо. Сова защелкала клювом…
– А?.. На ково сердитуешь? На Марфу ци на Марфину сношеньку молодую?
Сова опять защелкала и уставила свои словно бы думающие глаза на огонь.
– Для чего разбудили старика? – обратилась вдруг старуха к пришлецу.
Тот не понял ее вопроса и молчал.
– Вече для чево звонят? – переспросила она вновь, прислушиваясь к протяжным ударам колокола.
– Гонец со Пскова пригнал с вестями.
– Знаю… Великой князь на Великой Новгород псковичей подымае и сам скоро на конь всяде…
– Ноли правда?
– Истинная… И ко мне гонцы пригнали с Москвы. Мои гонцы вернее ваших – без опасных грамот ходят по аеру[38]…
Летучие мыши продолжали носиться по пещере, цеплялись за серые камни, пищали…
– Так суд свой знать хочешь? И ейный – той, черноглазой, белогрудой ластушки?.. И Марфин?.. и Великого Новагорода?
– Ей-ей хощу.
– Болого!.. Сымай пояс.
Тот дрожащими руками распоясал на себе широкий шерстяной пояс с разводами и пышными цветными концами.
– Клади под леву пяту.
Тот повиновался… Опять послышалось невдалеке, словно бы за стеною, тихое, мелодическое женское пение.
– Что это, бабушка?
– То моя душенька играе… А топерево сыми подпояску с рубахи… В ту пору как поп тебя крестил и из купели вымал, он тебя и подпоясочкою опоясал… Сымай ее… клади под леву пяту.
Снята и шелковая малиновая подпояска и положена под левую пятку…
– Сыми топерево хрест и положь под праву пяту.
Руки, казалось, совсем не слушались, когда пришлец расстегивал ворот рубахи и снимал с шеи крест на черном гайтане[39]… Но вот крест положен под правую пятку.
Неведомое пение продолжалось где-то, казалось, под землей. Явственно слышался и нежный голос, и даже слова знакомой песни о «Садко – богатом госте»:
Послышался плеск воды, а потом шепот старухи, как бы с кем-то разговаривавшей… «Ильмень, Ильмень, дай воды Волхову… Волхово, Волхово, дай воды Новугороду…»
Старуха вышла из угла, подошла к своему гостю, держа в руках красный лоскут.
– Не гляди глазами – слушай ушами и говори за мной…
И старуха завязала ему красным лоскутом глаза.
– Сказывай за мной, добрый молодец, слово по слову, как за попом перед причастьем.
И старуха начала нараспев причитать:
Несчастный дрожал всем телом, повторяя эти страшные слова. Кудесничество и волхвование в то время пользовались еще такою верою, что против них бессильны были и власть, сама веровавшая кудесникам, и церковь, допускавшая возможность езды на бесах, как на лошадях, или на ковре-самолете… Давно ли преподобный Иоанн успел слетать на бесе в Иерусалим в одну ночь?..[40] Послышался стон филина…
– Слышишь?
– Слышу…
– Топерево самая пора… пытай судьбу… Спрашивай!
– Что будет с Великим Новгородом?
– Был Господин Великий Новгород – и не будет ево… Будет осударь…
– Какой государь?
– Православной.
– Так за нево стоять?
– За тово, кто осударем станет.
– А какой суд ждет Марфу?
– Осударев суд.
– А Марья будет моя?
– Коли Новгород осударев будет, ино и Марья твоя.
– А люб ли я ей?
– Ожели бы не люб, не приходила бы она ко мне пытать о тебе.
– Ноли она была у тебя?..
У вопрошающего ноги подкашивались. Он готов был упасть и силился сорвать повязку с глаз.
– Не сымай! Не сымай! – остановила его старуха.