Даниил Мантуров – Обратная сторона РАЙЯ (страница 2)

Только командир пятой смены, всегда задавал мне один и тот же вопрос: «Как небо, борец?» Я молчал, а он ухмылялся. Много наших погибло, пытаясь «подружиться» с ними. Обменщики всегда задирали местных, делая ставки и наслаждаясь своей безнаказанностью. Я не доставлю им такой радости. Я умею ждать.

Командир, задав свой коронный вопрос, вдруг сменил тему и заявил о женском лагере на другой стороне огромного острова.

– Врешь? – не выдержал мой напарник.

– Ты не дойдёшь, – ухмыльнулся командир и ткнул дулом бластера в мою сторону. – А вот ты мог бы.

Я промолчал, как и раньше, и принялся ща работу. Мы подцепили контейнер к лесопроходчику и отправились к установке по нейтрализации горкина, дарящей цель нашему существованию

Простейший аппарат, основанный на законах механики с легкостью пережёвывал усопших, смешивая их с добавками из мешков, поставляемых вместе с телами и извергал их в виде отвратительной жижи, которой добротно удобрялись вверенные нам сады и поля.

Вот она сила маркетинга, обещающая Рай на девственной планете, где упокоенные души вновь могли обрести жизнь под зелеными кронами. Не единого слова лжи, кто уличит их в обратном?

«Колыбель человечества», занимающая доставкой усопших гарантировала заботливым родственникам, что отошедший в иной мир не будет случайным космическим мусором или пеплом конвейерного крематория, а с почестями уйдет в землю, из которой и был сотворен.

Живые платили за доставку удобрений к месту назначения и упивались видами бесконечных лесов. Огромные урожаи, обеспечивали ближайший пояс экологически чистыми продуктами, которые стояли не малых денег, и все были счастливы, кроме кучки изгоев, пленников, изгнанных в рай

Биолог, поимевший все человечество, сделал свое состояние на маленьком обмане, построив на чужих костях процветающую по сей день Соколовиндестрис с эмблемой в виде бесхвостой птички.

Платили родственники, платили торговые компании, бесплатно работали поселенцы, сменившие казематы на относительную свободу, обеспечивая миллиарды на счетах биолога, мечтавшего о хлебе для убогих.

Я помню первый день здесь словно это было вчера. Нас так же выгрузили в контейнере, который прикрепили к лесопрпоходчику и открыли только в поселении. Этот же контейнер к утру был заполнен ящиками с дарами здешней флоры.

Встречал вновь прибывших Седой, бывший начальником с момента основания поселения. Он был не разговорчив, и вовсе не имел друзей. Целыми днями сидел в смотровой башне, раздавая оттуда указания через выисканный где-то громкоговоритель и спускался лишь для встречи новеньких, раздавая им должности и определяя место в бараках, собранных, когда –то на скорую руку и так и стоящих уже несколько лет.

Загрузив тела в дробилку, мы отправились в стоявшим неподалеку баракам.

– Раньше хорошо было, – вздыхал напарник. – тела привозили прямо в гробах, а там и поживиться было чем, но со временем обменщики скумекали, что за просто так отдают нам огромный кусок пирога и лавочку прикрыли. Теперь только так.

– Давно ты здесь?

– Давненько, одним из первых прибыл. Да, быстро время идет – вздохнул он, – совсем недавно ты мальчонкой бегал, а сейчас уже вон в какого красавца вымахал.

– Ты знал меня ребенком? – нахмурил я брови.

– Нет, – быстро отвернулся он. – Это я в общем. А вот и дом.

Деревянные бараки, собранные на скорую руку силами первых заключенных, давно требовали ремонта, но разговоры оставались лишь разговорами, благо климат позволял особо не заботится о крыше над головой. Убранство бараков было не хитрым: сколоченные в два яруса нары, разделённые полками с личными вещами, были снабжены матрасами, подаренными Соколовиндестрис, единственной современной вещью не считая лесопроходчика.

Окно едва пропускало утренний свет и я, добравшись до своего места, аккуратно поставил рюкзак на стеллаж. Спящий внизу Димыч вздрогнул и жестом спросил у меня все ли хорошо, утвердительно кивнув, я запрыгнул на второй ярус и впал в тяжелый тревожный сон. Мне снилась девочка, играющая в под раскидистой яблоней и молодой Дед в белом халате.

– Вставай, Дровосек, завтрак проспишь, – дергал меня за штанину Димыч.

– Иду, – буркнул я.

Поплескавшись в уличном умывальнике, я вернулся к своему рюкзаку и достав томик стихов местного поэта, спрятал его за пазуху клетчатой рубахи.

Столовая, стоящая по середине поселения рядом со сторожевой башней, включала также театр и библиотеку. Четверть помещения, силами местных умельцев отгородили досками, сделав помост и повесили неаккуратно сшитые из разных кусков ткани шторы. Вдоль противоположной окнам стены стояли грубо отесанные стеллажи, на которых размещались самодельные книги. Поговаривали, что они, выпущенные древними типографиями, еще сохранились в музеях центральных Вселенных, но периферия даже не знала об их существовании. Здесь же книги, пахнущие чернилами из местных трав, опьяняли запахом далекой действительности.

Вернув на место прочитанный томик, я выбрал другой и вернулся к общему столу.

Из-за закрытых штор, актер любительского театра безуспешно пытался говорить высоким голосом, а режиссер, теряя терпение, грозился кастрировать нерадивого актера или вовсе выгнать из труппы, отчего завтракающие поселенцы покатывались со смеху.

– Ты, Миша, не напрягайся, – закричал Дед со своего места. – Птичка нашептала, что где-то рядом женское поселение развернули, будет тебе актрис…

– Какая птичка? – выглянул из-за шторы Миша. – Клювокрыл?

И вся столовая опять покатилась со смеху.

Окинув стол, я достал из кармана питательный брикет и принялся жевать безвкусную прессованную массу, запивая ее водой, зная, что остальные считают меня больным ил убогим, что в принципе одно и тоже. Говорят, человек привыкает ко всему, но за три года, я так и не смог прикоснуться к сочным плодам, предпочитая сублимированный паек. Глядя на лощеные бока местных овощей, я каждый раз видел кровавые ручейки с крупинками молотых костей.

Управление лесопроходчиком, давало мне право первым открывать контейнер с новичками и требовать сдать данные им в дорогу брикеты, несущие «условнопатогенный вред» местной флоре. Видя изобилие в столовой, о моем обмане тут же забывали и наслаждались фруктово-овощным разнообразием, подправленным мясом клюворылов.

Дорога в неизвестность

Я уже было поверил, что в уготованном мне рае можно провести остаток жизни, как Седой объявил, что Дмитрий Савелов удостоился чести отправиться к памятнику основателей. Сутки на сборы и вечная слава лучшему труженику заповедных земель. Я был в шоке. Единственный друг Димыч, которого я с таким трудом нашел, будет нагло вырван из моей жизни.

Сам я ни разу не видел это сооружение, но каждый из нас мечтал оказаться рядом с океаном, раскинувшемся на краю мира. Поговаривали, что там живут почетные поселенцы, но реально этого никто не знал, так как ушедшие еще ни разу не возвращались, а байки с каждым годом обрастали новыми подробностями.

Обвиняя себя в эгоизме, я подумал о том, что Димыч никогда не был лучшим. Отлынивая от работы при любой возможности, он явно не мог заслужить звание «передовик производства» даже в райских кущах, где как говориться тки палку и получишь сад.

Низенький, полненький, словно колобок из древней сказки, он катался по местным полям и ловко уходил от любых проблем. Считался своим парнем, но дружбы ни с кем, кроме меня не имел.

Месяц он присматривался ко мне, не скрывая своего любопытства, а затем подкатил сам и помог занять место водителя лесопроходчика. Предыдущий пал жертвой клювокрыла и Димыч, будучи старожилом, смог надавить на известные только ему кнопки.

Мы, абсолютно разные, сошлись под двенадцатью светилами рая по воле создавшего его биолога Соколова. Он не любил читать, а может и не умел, но всегда с интересом слушал мои пересказы или просил почитать, очередную книжку с красивой байкой. О прошлом не разговаривали, оно, оставшись в миллионах километров от искусственного рая, уже никогда не станет нашей реальностью.

– За что ты ненавидишь Соколова? – часто спрашивал меня Димыч. – Не он сделал нас преступниками, но благодаря ему мы сидим не на ядовитых рудниках, а в действительно райском месте.

– Одна только переработка трупов чего стоит, – не соглашался я. – Могли бы придумать химический способ, но нет. Сам посуди, отпадут заботливые родственники и все, потомки этого человеколюбца тут же лишаться приличного заработка.

– Нет, Дравосек, ты не прав. Его технология лишь ускоряет естественные процессы. Из праха пришел человек, прахом и стал.

– Отчего же его семья не живет на такой прекрасной планете? Что-то здесь не чисто. Даже обменщики брезгуют ступать на эту грешную землю, залитую кровью. Интересно, сами то они едят, то что мы здесь выращиваем.

– Все едят, – отмахивался Димыч. – Только ты, дурень, жрешь сублимированные тюремные помои.

Теперь я ненавидел давно почившего Соколова еще больше. Он опять разлучал меня с близким человеком, обрекая на вечное одиночество.

На торжественном ужине, в честь самого себя Димыч, вопреки сложившейся традиции, взял слово и, глядя мне в глаза, рассказывал, что прожил здесь пять лет и искренне не понимает, за что ему такая честь. «Возможно это ошибка или дар небес», – вопрошал он у публики, но замолчав добавил, что отмотать в крестьянах такой срок после удобного директорского кресла уже достойно награды.