Даниил Лектор – Обратная сторона любви (страница 95)

– Пошел ты!

Самарин придвигает к себе дело.

– Итак, у тебя в руках улики против Широкова. Ты на его территории. Он потенциальный преступник. Что бы сделал на твоем месте любой следак, даже практикант? Вызвал бы подкрепление. Подготовился к возможному аресту. Ты идешь одна. Почему?

Есеня долго молчит. Пожимает плечами.

– А ты как думаешь? Ты же психолог.

– Ты зашла в тупик. Ты понимала. Муж пытается спасти. Тебя и вашу дочь. Меглин – расчетливый психопат-убийца. Ты понимала это, но не хотела признать. И ты решила убить себя. Чужими руками. Это была попытка самоубийства, Есеня.

Меглина уводят. У Есени звонит телефон. Есеня долго не берет трубку. Наконец отвечает:

– Я не смогла. Потому что там были люди. Они все видели. Меня бы посадили, и Вера бы меня лет через десять увидела. Я все сделаю. Но правильно. Только не дави на меня.

Отключает связь. Рука дрожит, ей стоило больших трудов сдержаться.

По небольшой центральной улице городка Есеня идет к Широкову. Он, направляясь к ней, останавливается у торговки в гипертрофированной народной одежде, продающей на улице калачи с лотка. Торговка протягивает ему калач, завернув в салфетку. Широков косится на приближающуюся Есеню.

– Вам взять? Вкусные калачи. На вологодских сливках.

Есеня отказывается, покачав головой.

– Сколько?

Лезет в карман за кошельком.

– Да вы что, Петр Андреевич?.. Угощайтесь!

– Бери деньги.

В голосе сталь, продавщица испуганно взяла купюру, застыв под его взглядом. Он продолжает смотреть, и с каждой секундой продавщица чувствует себя еще более неловко.

– Что?..

– Сдачу!..

Продавщица испуганно отсчитывает деньги. Широков и Есеня идут по улице. Он мрачно, без охоты, жует калач.

– Почему вы не сказали, что гостиница принадлежит вам?

– Жене моей, ладно?

– Да. Конечно, это все меняет.

– Самое паскудное занятие – оправдываться. Так что я не буду. Если позволишь.

– Как хотите.

– Присядем?

Есеня оглядывается. Стемнело, они – на пустом бульваре, под фонарем, рядом никого. Широков садится на лавку. Она – на другом конце. Широков кладет руку на лавку и оборачивается к Есене так, что она видит кобуру с пистолетом у него на боку.

– Рассказывай. Что нарыла.

Есеня быстро для себя решает – попытаться выйти из разговора или пойти на риск. Выбирает второе.

– Встаньте на мое место. Пропал постоялец вашего отеля. Якобы выехал. Тайком, среди ночи. А через пару дней где-то в районе обнаруживается труп обгорелого бомжа. И теперь снова. Только бомж не бомж вовсе, а иностранец. Может, и тогда был не бомж, а?

– Я их оформлял как бомжей. Так проще.

Признание прозвучало буднично. Неожиданно.

– Жена помогала вам?

Широков после паузы – ему, очевидно, тяжело признать это, коротко кивает, не глядя на Есеню.

– Я, кстати, могу с ней поговорить?

– Это сильно вряд ли.

– Почему? Я запрошу ее выдачу, уверена, мне пойдут навстречу…

Широков качает головой.

– Ей осталась пара месяцев. Пока документы, то-се… Умрет в дороге. Онкология. Четверка. Так что со мной что хочешь делай, сажай, стреляй. А ей дай уйти спокойно. Она же не убивала.

Он придвигается к ней, и только сейчас она замечает, что он тяжело, свинцово, мертвецки пьян. На боку – пистолет, в глазах – бездна.

– Петр Андреевич, вы выпили?

– Есть такое.

Широков достает пистолет. Держит его в руке, опущенной на колено.

– Дайте мне оружие. От греха.

– А вот это хрен…

Долгая пауза. Есеня видит – под внешней маской спокойствия – потенциальный взрыв. Говорит, чтобы заполнить пустоту.

– Зачем вы это делали?

– У Томы мечта была. Маленькая гостиница. Она город любила. Вообще… край. Север. Хотела, чтоб все полюбили. Это она придумала. Фестиваль калача. Глупость, вдуматься… Но сработало. Народ приезжать стал. Иностранцы. В плюс вышли наконец. И тут… козел этот…

Ему тяжело это вспоминать, и он оттягивает необходимость слов – до последнего.

– Этнограф, сука… Американец. По деревням ездил, фольклор записывал, назад на бровях возвращался, каждый день номер заблевывал, а что, здесь Россия, можно… Когда он в номер не вернулся, я по деревням поехал его искать. И нашел. В поле. У стога сена. Труп обгорелый. Пьяный свалился – то ли закурил, то ли костер хотел развести. Не важно. Нажрался и замерз. Так я тогда подумал. Я по молодости, лейтенантом, в Питере еще, таких подснежников в трезвяки десятками паковал. И теперь из-за алкаша этого всему городу страдать! Узнают о смерти, не поедут сюда! Ладно, мы разоримся, город весь!

– Что вы сделали?

– Приехал в гостиницу. Вещи собрал. Выписал из книги. Типа уехал днем раньше. А труп невостребованный кремировали. Земля дорогая, хоронить негде. Полгода спокойно жили. А потом кореец. Так же. У стога. И что мне делать было? Получается, зря я того скрыл? Первого?

– Вы стали их прятать?

– Сам по их документам в поезд садился. Выходил на следующей. А по базам, получается, они в Москве пропадали. Или в Питере.

– Сколько их было? Сколько?

– Семь…

– Почему в этот раз нас позвали?

– Так свидетель был. Насильственной смерти…

– Вы соучастник серийного убийцы. Это вы понимаете?

– Нет, хорошо, что объяснила, спасибо. А я все думал, кто я? А теперь иди…

– Отдайте оружие.

– Уходи.

Он посмотрел на нее так, что не осталось сомнений в двух вещах – что он не отдаст ей пистолет и что пустит себе пулю в лоб, как только она уйдет. Есеня поднимается с лавки.

– Вы думаете, ей так легче станет? Вашей жене? Вы застрелитесь, окей. Но кто сказал, что я вам поверила? Я по-еду туда, и последние дни ваша жена будет разрываться между болью и допросами, понимая, кем был ее муж на самом деле и куда он привел ее любимый город. И чем обернулась ее мечта. Хотите сделать правильно – помогите поймать этого урода.

Есеня уходит. Широков смотрит ей вслед тяжелым пьяным взглядом.