Даниил Калинин – Вторая Отечественная (страница 40)

Перехватив рукой запасной пистолет, я принялся ждать в расчете на то, что зольдаты рискнут пойти на штурм, пока я буду перезаряжаться — на этом и строился расчет засады со вторым штайером. Уж я бы встретил их на лестнице… Но после промедления в несколько секунд, и череды частых выстрелов, вместо австрийцев в раскрытую дверь влетела дымящаяся граната — массивная такая, внешне похожая на привычную «лимонку», но с рукоятью из толстой проволоки с крюком.

Это ведь дымится фитиль…

— Твою же ж!

Я рванулся вперед, буквально прыгнув на пол к упавшей гранате — и, схватившись за проволочную ручку, что есть силы швырнул ее обратно, в открытый дверной проем:

— Жрите, выродки!

За время короткой службы в Карпатах я постарался изучить как можно больше трофейных образцов австрийского оружия — и потому сейчас успел узнать «тяжелую» ручную гранату, весящую под целый килограмм. Сия «бомба» далека от совершенства, фитиль у нее терочный и поджигается аналогично спичке. Но главное — это очень долгое время горения замедлителя, порядка десяти секунд… Опытный «гренадер» вполне мог метнуть ее с задержкой во времени в столь удобную для подрыва цель, как относительно небольшая русинская хата— чтобы рванула наверняка! Но среди уцелевших зольдат опытных гранадеров не оказалось, и гранату сгоряча швырнули, как только зажгли фитиль — в надежде, что я оцепенею и не рискну приблизиться к бомбе.

Но я рискнул — и выбросил ее обратно к австриякам, после чего с пола рванулся к лежащей на полатях Любаве. И в тот самый миг, когда на улице оглушительно рвануло (так, по крайней мере, мне показалось), я уже стащил ее вниз — и упал на бессознательное тело девушки сверху, надеясь, что прикрою от случайного осколка, способного все же залететь в дом…

Глава 23

Сумерки уже разъяснились, и линия горизонта с востока окрасилась в красный цвет — а над самой земной твердью показался багровый диск солнца. И его света оказалась достаточно, чтобы разглядеть встревоженные, напряженные и испуганные лица селян, собравшихся на небольшой сельской площади у дома старосты. А заодно и бескровно-восковые, навеки застывшие лица убитых мной австрияков, сваленных в кучу посреди площади… Гробовую тишину прерывает редкий лай собак и все более громкие, бодрые крики петухов, встречающих рассвет нового дня.

Даже как-то странно — я не раз бывал в сельской местности в своем настоящем, и крик петухов для меня всегда ассоциировался с чем-то пасторально деревенским, тихим и умиротворенным. Этот крик пусть и на доли секунд, но возвращал меня в детские воспоминания — например, в те мгновения, когда я помогал еще крепкой тогда бабушке ходить с козами, да валялся в стогу сена с взятой в школьной библиотеке книжкой… Очень жесткий контраст с тем, что я вижу сейчас. И пусть это все происходит вроде бы и не по настоящему — все мое тело, все органы чувств воспринимают окружающий мир абсолютно реальным. Иногда кажется, что виртуальной была как раз вся моя прошлая жизнь — а настоящее вот оно: тела мертвых австрийцев и напуганные грядущей расправой селяне…

— Вот что, братья-славяне. Выбор у вас невелик. Или уходите в лес, и забиваетесь в самую его чащу, насколько возможно глубоко — да молитесь, чтобы австрияки вас не нашли. Но тогда мне нужны добровольцы — все те, кто способен взять оружие в руки и готов драться до конца. Из них я сам отберу годных сражаться мужчин — и постараюсь задержать погоню, коли она будет… Или же я ухожу только с Любавой и ее семьей — а вы остаетесь в селе, в надежде на австрийскую милость… Только сразу скажу — надежда эта очень зыбкая. Убито четыре офицера, восемь зольдат с унтерами — и среди офицеров как минимум один подполковник. За их смерть отомстят даже невинным, даже тем, кто вообще ни при делах… Тем более вы русины — сами слышали, что австрияки устроили настоящие гонения на русин на подконтрольной им земле. Решать вам — но решения нужно принять очень быстро. Иначе просто не успеете уйти…

Молчат. В глазах застыл ужас, неприязнь, растерянность… страх. Но во взглядах некоторых мужчин, обращенных на убитых австрияков — в основном тех, кто помоложе — я замечаю и мстительное удовлетворение. Когда же пара молодых парней, лет семнадцати-восемнадцати, не больше, поднимают на меня глаза, то в их взглядах я читаю и одобрение, и огонек бойцовского задора.

Молодые. Азартные. Из тех, кто не верят смерть и зачастую погибают в первом же бою, потому как не умеют беречься — и подставляются по-глупому. По хорошему их бы поберечь… Но сейчас ситуация складывается или-или. Или кто-то из русин первым решится мне помочь, и вслед за ними подтянутся те, кто колеблется — и тогда я смогу набрать хотя бы человек восемь-десять, чтобы раздать им шесть трофейных, исправных винтовок и имеющиеся у селян два охотничьих ружья. Может быть, ещё и пистолеты… Оставшиеся два маннлихера побиты осколками гранаты (положившей конец недавнему бою) так сильно, что без ремонта из них уже не выстрелишь. Соответственно, в случае боя, мы хоть немного времени выиграем, чтобы остальные селяне ушли…

Или же я ухожу только с семьей понемногу пришедшей в себя Любавы, а австрияки жестоко расправятся с уцелевшими селянами. В лучшем случае их деревню сожгут — а расстреляют только часть жителей. В худшем… В худшем вполне могут загнать всех жителей деревни в амбары да сожгут их заживо, не делая скидки на детский возраст или беременность молодух.

Если верить курсу истории по военным преступлениям австрийцев простив русин (или сербов) в годы Первой Мировой — вполне даже обыденная ситуация.

— Ну что, парни, готовы врезать немчуре?

Я обратился как раз к той паре молодых ребят, в чьих глазах увидел симпатию и готовность драться. Однако худощавый русый парень, выглядящий немного постарше, лишь обескуражено замер на месте, застигнутый врасплох моим предложением. Зато второй юноша — крепкий такой, словно молодой бычок — решительно шагнул вперед… Но тут же вслед за ним рванулась уже немолодая, грузная женщина в замызганном платье и сером платке, дико, пронзительно завизжав:

— Сынки, сынки!!!

После чего, схватив обоих парней за рубахи, с искаженным от ярости лицом она затараторила что-то мало понятное, брызгая слюной и прожигая меня яростным взглядом. Немного подождав, я обратился к замершему в стороне, поникшему старосте, бессознательно мнущему в руках неизвестный мне головной убор по типу картуза:

— Переводи.

Староста, однако, бросив на меня затравленный взгляд, промолчал. Вместо него негромко ответил Александр, отец Любавы:

— Спрашивает, кто вы такой, чтобы забирать ее сыновей… А заодно проклинает. Кричит, что лучше бы вас схватить, да австрияком выдать — глядишь, и пощадят.

— Вот как? Кто я такой, значит?

Последний вопрос был риторическим и обращенным к самому себе. Но, повысив голос, я веско бросил в ответ — так, чтобы услышали все собравшиеся:

— Я русский офицер.

Прозвучало неплохо… Подождав немного, я продолжил — демонстративно положив ладонь на рукоять трофейного штайера:

— Я предложил вам помощь и защиту. А вы? Решили выдать меня австрийцам? Ну, попробуйте, выдайте… Я в одиночку положил двенадцать вооруженных солдат. Как считаете, а сколько теперь успею положить из ваших? Да, и кстати. Начну я, пожалуй, именно с тебя, курва — за язык твой длинный возьму плату кровью…

Галдящая баба, уже практически подбившая товарок присоединиться к своему бунту, под моим взглядом осеклась и попятилась назад — а ненависть в ее взгляде уступила сильному испугу. Страх появился и на лицах многих селян — а я, меж тем, решил уже заканчивать ненужный «митинг»:

— Значит так, я никому не навязываюсь. Не хотите драться — оставайтесь, дело ваше. Но австрияки вам не простят смерть офицеров — они бы вам даже одного убитого зольдата не простили бы. Поймите и другое — вы русины, а австрийским немцам только дай повод с вами разобраться! Повод теперь есть, весомый повод — и даже моя смерть, коли вы решились бы меня выдать, никого из вас от расправы бы не спасла… Скорее наоборот, она только сильнее распалила бы врага. Так что решайтесь. Кто со мной в лес, кто готов драться — шаг вперед!

Несмотря на то, что я пригрозил их матери, первыми шагнули из толпы именно молодые парнишки, на чьих лицах буквально написана упрямая решимость и готовность драться до конца… И на сей раз шагнули дружно, вдвоем. Вслед за ними подтянулось еще несколько мужчин — в том числе Александр, отец Любавы, не старый и еще довольно-таки крепкий на вид мужик. Наконец, десяток секунд спустя, ожидаемо подтянулись и оставшиеся селяне…

— Значит так. Кто готов и будет драться, кто умеет стрелять — остается со мной на площади. Я быстро выберу стрелков — остальным полсача на сборы самое большое! Никаких телег и подвод, берите только то, что можете унести на руках — иначе просто не уйдем. Кто не понял — тот останется дома и дождется австрияков, что немчуре было, на ком зло сорвать… Зерно лучше закопайте, с собой возьмите только те продукты, что быстро не портятся. Сало там копченое, колбасу, сухари, сыра можно на первое время… Да, со скотиной мы тоже далеко не уйдем. В лучшем случае пару кур-несушек, да по одной дойной козе на семью, у кого есть. Но можете поделитесь с теми, у кого и такой животины нет, выживать придется сообща! Остальную же скотину в сараях, загонах оставляйте. Ведь если отвяжите, животина вслед за нами пойдет — и выдаст. Никаких коров, разве что совсем еще маленьких телят — на убой на первое время… Котелки, соль, спички или огниво, мужикам топоры и лопаты. Бабы с собой берут нитки с иголками, чистые тряпки на бинты… И сливовицу крепкую да самогон тоже с собой возьмите, а заодно мед или барсучий жир — все, что может помочь раненым.