Даниил Калинин – Ромодановский шлях. Забытые победы (страница 37)
Тот успел лишь заученно вскинуть саблю для рубящего сверху удара – но предсказуемо раскрылся…
А бой на стене все продолжался – хотя силы казаков тают с каждой минутой. Звон клинков, крики, глухие удары пуль в дерево, отчаянная брань... Давно уже замолчала бандура – а примыкающие к воротам прясла целиком заняты врагом.
Впрочем, поляки недооценили казаков; не все башни были захвачены – и лучшие стрелки (включая вооруженных затинными пищалями), да пушкари с пушками открыли убийственный огонь вдоль стен! Так, в ляхов на прясле, что держал Василько, буквально смел удар картечи – вой увечных на мгновение перекрыл все прочие звук боя… А оставшихся на ногах добили дружным перекрестным огнем мушкетов.
Штурм на этом участке на несколько мгновений потерял силу – Василько мог бы даже занять стену и еще какое-то время сдерживать натиск ворога. Но голова видел, что бой идет уже за внутренней стеной, что горстка казаков сотника стремительно тает – и повел свою ватагу на прорыв:
- За мной, братцы, на помощь сотнику! За веру и свободу!
- ЗА ВЕРУ И СВОБОДУ!!!
Удар дружно рванувших из вежи черкасов был внезапен для врага – и направлен во фланг гайдуков, теснящих воев Трикача. С десяток ляхов расстались с жизнью, не успев даже понять, что происходит – и откуда вдруг появился враг…
Но казаки получили лишь краткий перевес на несколько мгновений; пробившись к сотнику, Василько отчаянно крикнул:
- Не сдюжим, голова! Уходить нужно в верхний град, у него стены покрепче будут!
Трикач молча посмотрел в глаза нежинцу – и слова замерли на губах последнего... Взгляд сотника был столь отрешенным и спокойным в пучине хаоса, словно казак уже одной ногой шагнул за грань жизни и смерти.
Неожиданно губы Трикача сложились в легкую улыбку, и он вымолвил всего одно слово:
- Уходите.
Василько отрицательно мотнул головой – но сотник твердо отстранил его от себя, после чего прислонил к губам висевший на груди, старый боевой рог. Быть может, тот принадлежал какому-нибудь древнерусскому князю или воеводе, водившему дружину на татар… Рог зычно протрубил – трижды. Условный сигнал казакам покинуть стены и отступать в верхний град, где собрались уже дети казаков. Расчет был на то, что те смогут укрыться в обширных и пустых уже пороховых погребах с прочными, надежными каменными сводами. И если враг сумеет занять крепость, то переключиться на женщин и грабеж казачьих жилищ. Там-то хватает добра, награбленного самими казаками у шляхтичей…
А в погребах верхнего града, малой крепости, возможно спрятать лишь детей малых – да некоторое число беременных баб или молодух с грудными младенцами. Там же расположены отдельные погреба с запасами крупы, солонины и копченого сала. Ежели что, до весны продержаться им хватит… Но теперь внутренний «замок» становится также и последней точкой обороны – и казаки устремились к нему, надеясь как можно дольше продержаться в осаде! Выиграть еще хоть немного времени русским гарнизонам и малоросским крепостям левого берега Днепра. И, соответственно, оставить поганым меньше времени на поиск ясыря... Ведь раздраженный заминкой круль наверняка сразу же снимется из-под Девицы!
Отход соратников прикрывал Трикач с небольшим отрядом оставшихся и лично преданных ему казаков. Каждый удар его сабли был как удар хлыста; в глазах сотника отражался огонь, охвативший уже ближние хаты – но также огонь горел и в его сердце... Хаты, к слову, подожгли по приказу сотника – дым и пламя должны задержать погоню и дать уцелевшим защитникам добраться до малой крепости.
Увы, с каждым мгновением боя ряды казаков таяли; пушки на стенах смолкли, а над башнями взвились хоругви врага. Последней раз черкасы успели пальнуть картечью из двух легких пушечек, что у ворот – но потом зарубили и их обслугу… Не опасаясь больше за свои орудия и обслугу, круль повелел подтащить пушки поближе к крепости – и их ядра вскоре разбили однорядный частокол у ворот. В брешь устремились польские жолнеры с пиками, ступающие по головам и телам погибших до того шляхтичей… И вскоре они оказались перед горсткой израненных казаков – своей отчаянной храбростью и презрением к смерти отогнавших уставших уже гайдуков.
- Господи, прости нас грешных… И прими души своих воинов. За веру, братья! За веру и свободу!
- За веру и свободу!!!
Чуя, что настал уже смертный час, вся ватага сотника разом бросилась на жолнеров; в попытке добраться до врага сквозь лес пик, они принялись рубить по древкам… Тщетно...
Вскоре погибли Митяй и Гришка – добрые казаки, настоящие лыцари. Повисли на пиках, пробитые насквозь, клоня их к земле… И тогда старый, сильно израненный Терентий, оставшийся подле сотника (сдаться на милость круля он предлагал лишь из-за страха за семью, а не по малодушию), сам бросился на граненые наконечники.
- Рубите их, братья!
Рослый, даже долговязый Терентий повис сразу на трех копьях разом – и сотник бросился следом за товарищем, подхватив его саблю, да увлекая за собой двух уцелевших еще казаков.
- За волю!
Трикач прыгнул прямо на копейные древка, выбив из рук ляхов; тотчас вскочил – с силой отбив выпад направленной в груди пики… А вторым ударом рассек мерзко ухмыляющееся лицо ближнего к нему ляха.
- За веру!
Рядом бились – и погибали последние товарищи. Но конец их был славен и честен – ведь они отдавали живот свой за други своя…
Сотник же пробился к обезоруженным ляхам, слишком поздно схватившихся за рукояти собственных клинков – словно зачаровал их стальной вихрь будто заговоренного сотника… Нет, не заговоренного – просто в последнюю свою атаку Трикач вложил весь остаток своей жизни, осушил его досуха… Он успел дотянуться до каждого из трех ляхов, шарахнувшихся было прочь, но уперевшихся в строй соратников – а потом охнул от жуткой боли: пика пробила бок.
- Помилуй мя, Господи… И прими в руце твои дух мой…
Мгновение резкой боли вскоре прошло – в тело Трикача вонзились еще несколько пик, ляхи подняли умирающего сотника над головами. Но в последний миг своей жизни он увидел лишь чистое небо – ибо налетевший вдруг ветер разогнал дым у места последнего боя верного казака. И прощальный лучик уходящего солнца ласково коснулся лица Трикача – словно теплое материнское прикосновение.
Сотник мягко улыбнулся в последний миг своей жизни – он словно воочию увидел перед собой родителей, и лишь скупая слеза покатилась по щеке мертвого… Душа полковника отлетела вместе с пеплом горящего города, поднимающегося уже к вечернему небу. Она устремилась в чертоги горние к отцу и матери – для которых любимый сын всегда оставался маленьким ребенком…
Василько тер глаза, что выедал дым охваченного пожаром города. Из-под стен доносились восторженные вопли победителей и отчаянный бабский визг, а где-то еще звенели клинки – кто-то из казаков сумел покинуть стену и отступить, но не смог прорваться к малому городу. Они дрались с гайдуками, бедными шляхтичами и их челядью, татарами – ринувшимися в город после того, как изгородь за воротами окончательно разбили… Но дисциплинированные королевские жолнеры подобрались уже к стенам малого города.
Последние, в отличие от острога внешних, опоясывающих Девицу стен рубились городнями – заполненными камней и землей срубами, с нависающим над внешней стороной боевым поясом-обламом. Узкие бойницы пригодны лишь для стрельбы из пищали или пистоля – сквозь них внутрь стен не протиснуться, а сверху стрелковая галерея прикрыта массивной кровлей… Попасть внутрь такой крепости возможно, обрушив ее стену из тяжелых стенобитных орудий или подведя под нее мину. Нет, сами казаки при штурмах порой также прорубали кровлю, и проникали внутрь сквозь брешь в «потолке» – но более всего ныне уязвимы ворота.
И последние, увы, казаки не могли заложить камнем – они сквозь них отступили в малый замок… Но сколько их уцелело? С полсотни старых казаков да городских вперемешку. А между тем, первое чугунное ядро уже ударило в створки…
- Браты! Последний бой нам остался – сами все видите! Но как мы умрем – безвольно, без сопротивления, или продержимся еще немного, не дав ляхам времени найти мальцов наших – это решать уже вам. Сотник Трикач пал – а значит, нужно выбрать атамана, кто будет вести последний наш бой.
- Тебе им и быть, Василько.
Первым отозвался осунувшийся, почерневший с лица Микола. Его внуки и младшая дочь хоронились сейчас в погребах, старших сыновей срубили на стене – а жена и невестка остались на последнюю службу в городском храме… Микола позабыл про свое богатство и сытую, счастливую до того жизнь – все осталось в прошлом и было теперь совершенно незначительным, даже пустым. Бывший мясник, как и прочие казаки, готовился принять смерть – но мечтал перед этим свалить еще хоть одного ляха…
А лучше двух – по числу сыновей. Он один из немногих сохранил пищаль, и теперь старательно чистил шомполом; прочие казаки негромкими, уставшими голосами поддержали:
- Верно, Василько. Ты атаман.
- Твоя правда, Микола, Василько казак справный…
- Любо!
Нежинец кивнул:
- Ну, коли так, браты – не будем время терять. Все имеющиеся…
Очередной тяжелый удар ядра по воротам крепко встряхнул обе створки – но те хоть и затрещали, но выдержали. Прервавшись на мгновение, атаман продолжил: