Даниил Калинин – Путь чести (страница 44)
— Всем остановить преследование! Стройся в линию, перезаряжай самопалы!!!
В моем приказе не просто имеется смысл — в нем бесконечно много смысла. Во-первых, уставшим скакунам вновь нужен короткий отдых — нам ведь еще назад скакать! А уж вернувшись под защиту пикинеров и мушкетеров, я ни за что не отправлюсь в бой, не получив заводного коня… Во-вторых, перезарядиться нужно обязательно — ведь чем больше у нас готовых к бою пистолей, тем выше процент потерь у врага, и тем ниже он у нас самих… Ну и в-третьих, враг уже обратил внимание на погоню, на гибель товарищей. А кроме того, осознал, что мы уже достаточно отдалились от собственной пехоты, чей огонь нам теперь никак не поможет…
Эскадрон спешно выстраивается в линию, рейтары принимаются заученно навешивать порох на полки, засыпать его в стволы пистолей, забивать пули шомполами, заводить «ключами» замки… Между тем, расстояние между ринувшимися в новую атаку тушинцами и вытянувшимся в линию эскадроном стремительно сокращается. Слава Богу, в этот раз нас не подпирает плотная толпа детей боярских — так что рейтары имеют полную свободу маневра:
— По моей команде — поворот налево! И уже на развороте, с пятнадцати шагов стреляем по всадникам! Это вам не гусары, тут броня попроще… Второй пистоль, кто к бою изготовил, разряжаем на скаку, обернувшись в седле! Вот его — по лошадям, и только прицельно, как враг минует пороховую дымку!
Служивые, многие из которых не успели догнать ни единого вражеского всадника, встречают мои слова хмурым молчанием — но мой приказ для них прост и понятен. И потом, большинство рейтар уже приготовили к бою хотя бы по одному самопалу…
— Приготовились… Разворот!
Резко дернув поводья Хунда влево, правой рукой я направил вновь заряженный пистоль в сторону приближающегося черкаса:
— Пали!!!
…Бой продолжался весь световой день. Вознамерившихся было отыграться на нашей кавалерии врага вновь заманили под слитные залпы стрельцов, мушкетеров и пушкарей. Вновь полетели наземь покалеченные и мертвые ляхи и литовцы, ринувшиеся преследовать «московитов» очертя голову…
Затем Сапега отвел изрядно измотанную и прореженную горячим свинцом и картечью конницу назад. Нашим детям боярским и рейтарам уже не удалось устремиться вслед за врагом из-за крайней степени усталости лошадей — и самих всадников. Смена же скакунов на заводных потребовала времени, коего тушинцам как раз хватило отступить подальше от наших позиций.
Спустя некоторое время гетман бросил в бой пехоту — в основном воровских казаков из числа запорожцев, какое-то количество тушинских стрельцов-изменников и прочий сброд, разбойничающий еще со времен восстания Болотникова, да так вовремя и недобитый. Но, несмотря на значительное количество двинувшихся на нас воров, это была атака неорганизованной и мало боеспособный толпы — уже не имеющей стержня в виде солидного корпуса наемных мушкетеров и панцирных германских пикинеров… Последним здорово досталось под стенами Свято-Троицкой Сергиевской лавры еще во время третьего штурма, когда воры и наемники Сапеги начали палить друг в дружку прямо на подходе к монастырю! А затем ландскнехты здорово умылись кровью под Калязином, после чего и вовсе отказались воевать за неудачливого гетмана…
Так вот, штурм вражеской пехоты был изначально обречен на провал. Тушинцы едва не побежала, еще когда на подступах их встретили залпы стрельцов и орудийная картечь; а к блокгаузам воры и вовсе не сунулись! Ибо с учетом рва и возвышающихся стен «острожков», им бы потребовались лестницы, чтобы попытаться взять нас штурмом…
Лестницы, коих у врага не оказалось.
Зато мы от души постреляли по приблизившимся тушинцам, выбивая их фланкирующим огнем со стен импровизированных «бастионов»! Тем не менее, враг упрямо полез в ров и в промежутки между надолбов, заодно пытаясь раскачать и вырвать колья из невысокой стенки «стрелкового вала». Однако стрельцы, ведущие до того огонь из-за относительно невысокого укрытия, дав пяток залпов (не меньше!), своевременно отступили под защиту пикинеров. Так что воровских казаков и прочий сброд приняли на пики — буквально! И не выдержав потерь, враг вскоре сломался, принялся спешно и беспорядочно отступать — чем воспользовались немного отдохнувшие дети боярские и рейтары, ринувшись преследовать пеших тушинцев!
Ох и знатно они порубали побежавших в панике воров…
Сапега, видя безжалостное истребление своей пехоты, все же отправил конницу навстречу «московитам». С тем же результатом — после короткой, яростной сшибки, притворного бегства наших служивых и суматошного преследования врага (впрочем, стоившего детям боярским определенных потерь), шляхтичи, запорожцы и даже касимовские татары вновь сунулись под огонь стрелецких пищалей и пушек!
С не меньшими, чем в первый раз, жертвами…
После чего, вдогонку тушинцам вновь ринулись наши кавалеристы — и ведь вновь спровоцировали врага на атаку, вновь вытянули на себя, вновь подвели к позициям русской пехоты на пищальный выстрел! Что это, непроходимая тупость? Чванливая спесь, стоящая многим ляхам жизни?! Или они в атаку пошли просто пьяными?!
Нет, на месте Сапеги я бы попробовал построить бой иначе. Например, подвести собственную пехоту на два перестрела, выставить вперед воев с кольями и пиками, чтобы блокировать наскоки наших всадников. А под прикрытием копейщиков попытаться развернуть имеющиеся батареи, банально окопаться! После чего двинуться к нашим позициям траншеями или окопами по типу осадных, в конце-то концов… Раз уж наш лагерь превратился в крепость — так и брать его стоило, как крепость! Одновременно с тем выслав конные отряды лисовчиков во все стороны, чтобы перерезать и затруднить нам снабжение…
Что на самом деле проделал как раз Скопин-Шуйский — располагая гораздо меньшим числом всадников! И пусть мой полуэскадрон драгун добился не столь значимых результатов, но уже следующими рейдами князю удалось даже прорвать осадное кольцо вокруг Троицкого монастыря! И провести в него подкрепление из трехсот ратников с воеводой Жеребцовым…
Но да — Сапега оказался явно не самым умным и дельным полководцем. И к вечеру, после нескольких бесплодных атак, потеряв толи треть своего воинства, толи еще больше, он просто ушел к Сергеевой лавре…
К сожалению, все же сохранив ударную силу в лице крылатых гусар, кои просто не смогли принять участие в чехарде «догонялок» из-за тяжести брони и неспособности своих дорогущих скакунов к продолжительным забегам и погоням.
Но и те понесли ощутимые потери от залпов рейтар!
Эпилог
Дорога в Александровскую слободу оказалась непростой. Сводный отряд, а скорее уже посольство под началом Василия Ушака несколько раз натыкалось на разбитые и рассеянные отряды воров и ляхов. Выглядели бывшие грозные противники печально, но бились отчаянно, понимая, что пощады им ждать не стоит. Не далее, как вчера ворьё устроило засаду на более многочисленного противника, в виде посольства Ляпунова. Это был явный признак того, что разбитый противник уже начал голодать. Стычка стоила Василю глубокой царапины над бровью, и бесконечных причитаний батюшки, отправленного с отрядом. Вот и сейчас.
— Беречь тебе себя надо, Василь Петрович. На нас такая задача возложена Прокопием Петровичем, а ты все в бой как молодой рвешься. Не гневи Господа, раб Божий. Он тебе и так помогает.
— Не нуди, отец Вонифатий. Где я сам в бой полез? Меня чуть алебардой на голову не укоротили. Мне что надо было? Припустить трусливо? А ты бы за меня сабелькой помахал. — отмахнулся Ушак большой ладонью.
— Сам знаешь, Василий, не могу оружия смертубийственного в руки взять. Только молитвой помощь моя.
— За то тебе и спасибо. А нам, грешным, дай уж себя, да и тебя защитить, как умеем. — улыбнулся сотник.
Страшно кричащий оборванец с удивительной проворностью крутил нелегкую алебарду так, что Ушак едва успел увернуться, отделавшись царапиной. А тяжелая пуля угомонила сноровистого противника. Василь только мысленно поблагодарил немчина фон Ронина, он-то и подарил оружие спасения сотнику.
— Сам-то, что думаешь, отче? — потер Василь засохшую кровяную корку над бровью.
— Думаю нам о таком думать не по чину, то Прокопия Петровича дума была, да людей рязанских.
— А ты что, не рязанский? Мы все братья здесь. Тебе ли не знать.
— Братья, то братья, но в случае чего, больше всего под удар Петрович попадает. Чья воля сильнее, того и ответственность больше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут. Но раз ты спросил, отвечу. Господь милосердный мне свидетель, верю, что правильное дело делаем. И не единолично, а с людским одобрением и желанием.
— И голову сложить за это готов? — прищурился Ушак, поглаживая конскую шею.
— На все воля Божья. — перекрестился поп. — За свои поступки мы на Небе ответ будем держать, а за тело грешное я не держусь.
Сотник посмотрел на священника с искренним уважением.
— А ты что такие речи ведешь, Василь? — улыбнулся отец Вонифатий. — Неужто засомневался в деле нашем? Сомнения прижали?
— В правильности дела нашего я ни секунды не сомневаюсь, а вот в реакции князя Михаила есть сомнения. Верен он Шуйскому, в упор не видит, что Василий ему завидует так, что аж зубами скрежещет. Не имеет царь и трети талантов своего племянника, боится. А от страха может злодейство задумать. То и Прокопий Петрович говорит. Он-то Шуйского насквозь видит. Но то он, а нам с князем говорить лично… — сотник в задумчивости замолчал.