Даниил Калинин – Пронск (страница 30)
Да и не стоит для меня вопрос, почему я безропотно впрягся во все происходящее, почему столь быстро погрузился в события, без особых рефлексий… Просто потому, что не смог иначе. С детства ведь любил историю своего края, своей Родины, своей земли… И сколько раз фантазировал, как бы поступил на месте тех, кто столетия подряд клал свои жизни на алтарь Победы, погибал, пытаясь если не выиграть, то хотя бы остановить, задержать врага…
Мой родной Елец девятнадцать раз погибал в схватках с татарами, самая известная из них – битва ельчан с гулямами Тимура-Тамерлана, десять дней штурмовавшего город, а после захвата и уничтожения его ушедшего в степь. На Москву Железный Хромец, громивший всех, кто пытался ему противостоять, так и не пошел, что объяснили чудом явления Пресвятой Богородицы (позже даже написали ее икону, так и называемую Елецкой)… Отличился Елец и в Великую Отечественную – именно с Елецкой наступательной операции началось контрнаступление под Москвой; о боях за город даже книгу художественную написали! Называется «На последнем рубеже»; прочитал, кстати, с удовольствием, подивившись исключительно хвалебным отзывам о ней. А позже узнал, что автор, мой земляк, и вовсе опубликовал ее бесплатно на одном из сайтов, лишь бы ельчане почитали….
Однако не туда я ушел мыслями… Я столько прочел о подвигах защитников Ельца, Руси, России, что позже и сам мечтал стать одним из них, стать офицером. Увы, проблемы со зрением помешали поступлению в военное училище, и попал я на истфак со своей любовью к истории, а позже увлекся реконструкцией… И вот мне выпал шанс, один на миллиард шанс изменить ход истории, воспрепятствовать вторжению Батыя на Русь! Шанс остановить геноцид, отбросивший ее в развитии на столетие назад и навеки расколовший Русь на восточную, чьим центром до вторжения был Владимир (а позже стала Москва), и западную. Западную, на время сплотившуюся под рукой Даниила Галицкого, искавшего помощи у европейских королей и пап да преданного ими и так и не решившегося дать татарам последний бой за свободу…
Вскоре после его смерти княжества западной Руси одно за другим поглотила Литва, она даже Ельцом владела, правда недолго. Урвала свой кусок от Руси и Польша… И с тех самых пор наши братья по крови и вере стали отдаляться от нас – чем ближе к западу, тем сильнее. А потом уж была и церковная уния, породившая греко-католическую церковь, и многочисленные войны с Литвой, а после и с Речью Посполитой… И хотя уже Российская империя, казалось бы, сумела собрать воедино практически все земли Древней Руси, воссоединения некогда единого народа уже не случилось. По крайней мере, воссоединения по содержанию, не на бумаге…
А быть может, и не было никогда единого народа? Может, где-то в глубине души мы так и остались северянами, вятичами, голядью, кривичами, полочанами и дреговичами, древлянами, полянами да уличами?! Может, русичам просто не хватило времени побыть единым целым после крестильной купели Владимира Красное Солнышко, из которой бывшие некогда разноплеменными славяне выходили единым народом? Распалась Киевская Русь уже при правнуках Владимира Святого на отдельные княжества, и с тех пор братская кровь щедро проливалась теми, кто еще не забыл: я кривич, он полянин, этот вятич, а последний и вовсе дрегович…
А с другой стороны, Микула и большинство ельчан (как и Егор) – северяне по крови. Но сражаемся мы бок о бок с вятичами и не видим различия друг меж другом. И уже спешит к нам на помощь сильное войско владимирцев, чье княжество возникло в землях голяди, да с ними степенно марширует полк тяжелых новгородских пешцев – ильменских словен… И все мы говорим на одном языке, все верим в единого Бога, все мы похожи друг на друга и для врага мы едины… Для монголов и покоренных мы все орусуты… Русичи.
Хотя ведь монголы первыми силой заставили сражаться русичей с русичами, погнав
Так вот, рискуя собой едва ли не каждый день, я как-то перестал болеть душой за то, выйдет ли у меня остановить врага, обескровить, уничтожить его осадные орудия или нет. Вроде бы что-то и получалось, но жизнь каждый раз вносила свои коррективы в, казалось бы, красивые, четкие планы. Впрочем, если не ошибаюсь, еще Мольтке, гений кайзеровского генштаба, говорил: «Все планы, столь четкие и выверенные на бумаге, рушатся при первом выстреле с вражеской стороны». Не дословно, может, и не Мольтке это сказал, но очень жизненно… Мертвому все равно, что будет дальше, верно? Вот и я успел уже перегореть, ежедневно подвергаясь опасности.
Но вот сейчас я легонько, трепетно прижимаю к себе ту, что поверила в меня, что подарила мне свою любовь, свою честь, рискуя при этом вызвать ярый гнев крутого нравом отца и навсегда получить клеймо порченой… Ту, что понесла уже моего ребенка… Обнимая любимую, я словно проснулся от последних ее слов. Я понял, насколько мне страшно проиграть – не погибнуть в бою, а именно проиграть, не сумев оборонить Пронск, не остановив Батыя, не защитив Ростиславу и наше будущее дитя, чья жизнь только зародилась в еще плоском животике возлюбленной…
Я мягко отстранился от княжны, аккуратно взял ее ладошки в руки, грея своими, после чего сказал:
– Мне пора, Слава. Еще очень многое нужно успеть сделать перед штурмом, чтобы отразить его, и на все про все у меня лишь эта ночь. Я очень хотел увидеть тебя… И увидел. А заодно вспомнил, за что сражаюсь… И теперь уже точно не забуду.
Закончил я свою путаную речь легкой, виноватой улыбкой. В глазах же девушки промелькнуло огорчение напополам с пониманием, и она ласково улыбнулась в ответ:
– Иди, Егор, я все понимаю. Знай, я очень рада, что ты выжил, что здесь и сейчас ты с нами. Это словно держит меня… теперь.
Она не стала говорить про смерть отца – и так все понятно. А после короткой паузы любимая твердо произнесла, с абсолютной уверенностью в голосе:
– Я знаю – ты
Произнеся
– А когда мы расскажем обо всем твоему брату? Мы теперь должны ведь… жениться?
Как я ни старался держать свой голос ровным, он дрогнул на последнем слове. Но Ростислава будто бы этого и не заметила и, мягко поднявшись с кровати, приблизилась ко мне практически вплотную.
– Обождать нужно. Теперь сорок дней траура по отцу, и не только по отцу. Не до свадеб сейчас, горе едва ли не в каждом доме… Вот остановишь поганых, тогда и поженимся.
Хм, сказала, будто: а вот устроишься на работу, тогда и… Не так-то это легко, остановить Батыя! Но любимая меж тем уже подалась вперед и сама первой поцеловала меня, неожиданно горячо и страстно, так, что в голове зашумело, и я, уже не контролируя себя, стиснул ее в своих объятьях да потянул подол платья вверх… Но тут за дверью раздались близкие шаги – и мы одновременно отпрянули друг от друга! Однако я не отказал себе в удовольствии посмотреть в ее шалые, затуманенные поволокой, блестящие глаза, полюбоваться счастливой улыбкой приоткрытого в порывистом дыхании рта, высоко вздымающейся грудью… После чего совершенно искренне произнес:
– Я люблю тебя!
И с каким же сердечным теплом, с каким мягким, лучащимся светом в глазах она призналась в ответ:
– А я люблю тебя…
Внутри меня что-то сладко замерло, и я был готов уже вновь заключить девушку в объятья, опять позабыть обо всем! Но тут половицы скрипнули уже под самой дверью, и, кивнув княжне, я резко дернул ручку.
На пороге замер Коловрат, недобро на меня взирая. После чего перевел взгляд на Ростиславу – и перед ней он уже смущенно склонил голову, не найдя при этом следов запретного, что могло бы произойти в светлице. Распрямившись же, боярин произнес:
– Сюда следует князь Михаил. Если ты уже все, что хотел поведать княжне, поведал, лучше бы тебе покинуть ее покои, Егор.
Я с легкой усмешкой кивнул Евпатию, после чего с показушной лихостью, предназначенной прежде всего для возлюбленной, ответил:
– Вот князь мне как раз и нужен! Он ведь мне кузнецов обещал да умельцев, что по дереву работают!
Глава 15
Легкий лязг металла, в основном издаваемый кольчугами или панцирями воев, перебегающих от бойницы к бойнице, шумное дыхание ратников да удаляющийся от меня по галерее облама голос священника, читающего молитву, – вот и все, что тревожит напряженную тишину внутри городней. И словно усмехаясь над ней, за кольцом стен тысячами голосов громогласно перекликается огромное людское море – море татар, начавших движение к крепости.
Прут впереди себя поганые крытый таран, тянут к башне обе катапульты, и десятки лестниц с железными крючьями поверху, и десятки скошенных штурмовых щитов в полтора человеческих роста. А первые ряды атакующих держат над головами фашины – тугие вязанки с хворостом, коими обычно закидывают ров… И, наблюдая за огромной толпой врагов, настоящей тьмой монголов и покоренных, начинаешь невольно повторять слова молитвы, услышанные от обходящего дружинников батюшки: