Даниил Гранин – Сочинения. Том 1. Эта странная жизнь. Искатели (страница 6)
– Женить тебя надо, Андрей, – сказала Лиза, чтобы как-то заполнить неприятную паузу. – Ты законченный жених, со степенью.
Андрей с трудом улыбнулся; разговор с Виктором взволновал его, и, отвечая Лизе, он думал, не вернуться ли, пока еще не поздно, назад в институт.
– Ладно, не вешай нос, – громко сказал Виктор, – коли ты решил, за мной дело не станет. Об Устиновой не беспокойся. Войдешь в курс, и мы ее куда-нибудь передвинем. Что-что, а такие мелочи в нашей власти. Долгин, мой помощник, возьмет над тобой шефство. Лаборатория – механизм налаженный, мы тебе создадим все условия, сиди да изобретай.
Андрей хлопнул Виктора по плечу. Друг, настоящий друг.
– Я так и надеялся. Лаборатория у меня много времени не займет. Ребята! – Его зеленые глаза опять посветлели. – У меня руки чешутся скорее дорваться до прибора. Вы бы только знали…
– Что за прибор? – спросила Лиза, разливая чай.
– Определять повреждения на линиях передачи. Это, знаешь, мечта!
Снова стало шумно и весело. Когда Андрей радовался, он никого не оставлял в покое, толкался, подмигивал, размахивал своими огромными ручищами.
Все складывалось как нельзя лучше, все будет так, как он надеялся.
Тонкое лицо Виктора порозовело. Из-под длинных ресниц влажно блестели черные глаза.
«А ведь красив, чертяка, – умиленно думал Андрей, – как хорошо. И дружба, и опять эти споры, как хорошо!»
Слегка захмелев, Виктор рассказывал о своей работе. Он говорил проникновенно и доверительно:
– …Славно быть руководителем, понимаешь, Андрей, всякую минуту чувствуешь свою полезность на земле. Многие боятся ответственности – вздор! Мне смешно смотреть на таких. Люди доверяют тебе. Без тебя дело не идет. Принимай решение… Ты один-разъединственный можешь его принять. У тебя все ключи и секреты… Приходится быть энциклопедистом. Решай мгновенно. Тут и строительные дела, всякие фундаменты, опоры, и новые топки надо устанавливать, и плохой торф привезли…
«Как это интересно, как интересно», – думал Андрей.
– А за всеми этими котлами – люди, характеры. Кому нужно денег побольше заработать – идеалами сыт не будешь. Кто завидует, кто подсиживает приятеля. Кое-кто берет взятки – да, да, совсем как у Чехова. И это еще встречается. Сплетничают. Знаешь – каждый доволен своим умом, и никто не доволен своим положением. Или вот тебе снабженец: достает он только то, что трудно достать, а не то, что нужно… Или вот толковый инженер, а зашибает водку, – как доверишь ему работу на высоком напряжении? Разбирайся во всей этой путанице. Учитывай каждое слово, взгляд, а то завтра посыплются на тебя заявления в райком, горком. Ответственный работник – следовательно, отвечай за все головой и партбилетом. Ох, дружище, это и психология, и техника, и еще тысяча наук. И змеей будь, и львом, и двутавровой балкой…
– А знаете, ребята, – улыбнулся Андрей, – страшно представить, как это я начну. Вот я сегодня пришел в первый раз, чувствую: все – против. Шутка сказать – пятьдесят человек в лаборатории. Начальником-то я никогда не был.
Лиза поскучнела, и Андрей почувствовал себя в чем-то виноватым.
– Начальством быстро научишься быть, – сказала Лиза. – Наука нехитрая. Консультант у тебя опытный, – она кивнула в сторону Виктора.
– Ни один начальник в своей семье авторитетом не пользуется, – пошутил Виктор, закуривая.
Показалось Андрею или нет, что в голосе Виктора прозвучало скрытое раздражение?.. Поссорились они, что ли? Думать об этом не хотелось. А Виктор прав – жизнь сложна. Без всяких дамских завитушек. Много прекрасного, но есть и грязь. И Виктор, как видно, молодец…
Он преисполнился уважения к Виктору. Здорово вырос Виктор за эти годы. Чувствовался в нем умелый, любящий свое дело руководитель. Руководить – это наука…
У Андрея приятно кружилась голова; он говорил:
– Тебе, дружище, шагать до министра.
– И буду шагать, – соглашался Виктор. – Откуда же берутся министры? Ты только держись, Андрей, за меня. Никого не слушай.
Ноздри у Лизы раздулись, но она ничего не сказала.
Андрея все больше веселила покровительственная манера Виктора. Он и закуривал с особым шиком – пристукнет папиросой по изящному портсигару, небрежно отбросит обгорелую спичку, говорит негромко, неспешно. Уверен, что каждое его слово должны, не могут не слушать.
– А пусть его, – миролюбиво сказал Андрей. – Ты не сердись, Лизок, ему охота перед тобой покрасоваться. К тому же человек заслужил…
– Алкоголики вы, – засмеялась Лиза, – и хвастуны. Давайте лучше споем.
Они пели старые студенческие песни; слов толком никто не помнил; дурачась, выдумывали на ходу всякую чепуху. Хмельным, сочным баском Виктор заканчивал каждый куплет припевом:
– Помнишь? – подмигивал Виктор, и они, хохоча, вспоминали историю с холодными пирожками, которые они подогревали на реостатах.
Улучив минуту, когда Виктор вышел из-за стола, Андрей, не глядя на Лизу, спросил:
– Послушай, правда… Рита приехала?
– Хочешь ее телефон? – Лиза написала на обрывке газеты номер и сунула Андрею в карман пиджака. Андрей вдруг притих, и разговор за столом с этой минуты уже не клеился.
Прощаясь, Лиза крепко стиснула ему руку:
– Ты теперь будешь часто заходить к нам, да?
Уже на лестнице, вспоминая ее голос, вспыхивающие глаза, он понял, что это была не обычная вежливость, а настоятельная и почему-то тревожная просьба.
Укладываясь спать, Виктор сказал Лизе:
– Жалко мне его. Потерял столько лет, а пришел к тому, с чего я начинал. И даже рассказать о себе толком не может. Засушила его учеба.
Ему хотелось, чтобы Лиза почувствовала, поняла, какую он взваливает на себя обузу с этой опекой над Андреем, и тогда он сказал бы ей о законах дружбы, о том, что он все-таки любит Андрея… Но Лиза ничего не ответила. Она лежала к Виктору спиной, и по ее дыханию нельзя было понять, спит она или нет.
Глава третья
Аспирантура убедила Андрея, что дело не в том, защитит ли он диссертацию, а в том, удастся ли ему стать ученым. Он учился последовательности, терпению; учился любить неблагодарную черную работу; учился выкарабкиваться из самых глубин отчаяния, когда, казалось, все рухнуло и нельзя продолжать и не с чего начинать. Иной раз результаты всех трудов вдруг повисали на волоске, и Андрей до боли в голове ощущал свое бессилие найти выход, и тогда перед ним возникал пугающий вопрос: а нужно ли кому-нибудь то, что ты делаешь?
Он искал утешения у Одинцова. Безжалостно, с этаким наивным видом тот предлагал:
– Повторите-ка этот опыт еще разик.
И там, где можно было найти путь легче, указывал самый тяжелый.
– Стеклодуву поручить? Стеклодув – он сумеет, а вот вы сами попробуйте. У вас должна быть не только голова, но и руки ученого.
И Андрей повторял опыт еще и еще «разик», выдувал стеклянные баллоны для своих ламп, тянул тончайшую кварцевую нить, слесарил, клеил.
– Очень часто требуется больше остроумия для того, чтобы справиться с каким-нибудь куском латуни, чем составить весь план исследования, – говорил Одинцов, шевеля своими узловатыми ревматическими пальцами.
Требовательность старика не знала границ. Стоило Андрею одолеть какой-нибудь расчет, как Одинцов ставил перед ним новую задачу.
– Расчет как расчет, ничего особенного, – равнодушно говорил он, – а вы обоснуйте-ка его теоретически.
Две недели Андрей разрабатывал теорию расчета. Получилась пухлая тетрадь в сорок страниц. Одинцов проверил, даже похвалил. Похвала Одинцова выражалась в следующих словах:
– Ну-с вот, теперь для вас вроде все прояснилось. Это главное. Только для вашей темы ничего этого не нужно.
– Как не нужно? – испугался Андрей.
– Напишите в примечании: вывод дает такую-то величину, – бесстрастно посоветовал Одинцов, и от всей тетради в диссертацию попало примечание в три строчки.
Грубоватая резкость уживалась в натуре Одинцова с привычкой к проповедям, как сам он, посмеиваясь, называл свои беседы. В таких случаях он начинал говорить несколько старомодным, витиеватым, но удивительно обаятельным для молодежи языком:
– Известно, что великие ученые достигали знаменательных результатов не только потому, что верно мыслили, но и потому, что много мыслили и многое из передуманного уничтожали без следа. Какими бы надеждами вы ни воспламенялись, остерегайтесь хитрить со своей совестью. В науке, кроме созидания, важно уметь разрушать.
Трещали сроки, а Одинцов от своей программы не отступал ни на шаг. Порою Андрею казалось, что старик придирается к нему. В конце концов, дело шло о защите кандидатской, а не докторской диссертации.
– Мне из вас не кандидата надо сделать, – упрямо отвечал Одинцов, – а паче – ученого.
Тяжелая это была школа. Андрей метался среди противоречивых теорий. Любая книга оказывалась западней, в которую он летел сломя голову. Потом он запутывался в экспериментальных данных. Не раз Андрей порывался бросить аспирантуру, уйти на производство. Товарищи по кафедре только посмеивались над его угрозами.
По ходу работы потребовалось провести серию сложных и дорогостоящих опытов. Лаборатория учебного института не имела для этого ни оборудования, ни средств. Тогда Одинцов решился на нелегкий для себя шаг: он поехал к главному инженеру Энергосистемы и предложил заключить договор на усовершенствование прибора по определению повреждений в линиях. Эта работа как раз была связана с темой диссертации Лобанова.