Даниил Гранин – Детектив и политика 1991 №6(16) (страница 92)
Снова голос в рупор: танки остановлены, солдаты отказались атаковать Парламент. Но тут же предупреждают о новой, самой реальной и жестокой опасности: к штурму готовятся особые части КГБ. Это профессионалы, умеющие все. Они могут быть в штатском, неизвестно, откуда они пойдут. Что может толпа противопоставить этой угрозе? Увы, только одно: сохранять спокойствие. И тут же очередная новость: на Садовом кольце показались танки. А ведь это совсем близко.
Что чувствует человек в безоружной толпе? Очень остро ощущаешь, как тонка твоя кожа. Не только слон, но и кабан защищен куда лучше, иной раз пожалеешь, что не родился свиньей. И за что мы такие невезучие?
Мой тебе совет, Ларс: как только получишь первый большой гонорар, поезжай в супермаркет и купи бронежилет. Ты даже не представляешь, насколько уверенней будешь себя чувствовать, когда в Гетеборг ворвутся автоматчики…
Опять забота: какой-то бывалый парень объясняет, что делать при газовой атаке. Оказывается, не так уж все сложно — надо просто натянуть на голову пластиковый пакет!
Ларс, какой же я дурак! У Ивонны на кухне целый ящик таких пакетов, она предлагала мне три или четыре, можно было выбрать самый модный, а я отказался. Когда и у вас начнется, слушайся Ивонну, она дурного не посоветует. Можешь забыть дома кредитную карточку, даже водительские права — но пластиковый пакет всегда держи при себе…
Ты знаешь, после небольшого перерыва я вновь сел за стол и вдруг почувствовал, как тяжело писать. Я никогда не стремился в диктаторы, поэтому руки у меня не дрожат — но мысли путаются. Слишком многое случилось в эти дни. Только вчера похоронили троих погибших, молодых ребят с удивительно добрыми лицами. У них была разная кровь, русская, татарская и еврейская, но на московской мостовой эта кровь смешалась. Я не знаю, каковы похоронные обычаи в Швеции, но буду благодарен, если, прочитав письмо, ты просто зажжешь три свечи или поставишь на стол три цветка. Кто знает, может, эти три мальчика спасли не только меня с Ольгой, но и тебя с Ивонной — ведь подонки, диктаторы на трое суток, уже успели выкрасть у законного президента ключ от ядерных ракет.
Ты наверняка знаешь из газет, как все закончилось. Но должен признаться: даже утром двадцать первого августа мне казалось, что мятеж победит, уж слишком неравны были силы. К счастью, я ошибся: человеческая кожа оказалась надежней брони. Россия вооруженная отказалась стрелять в Россию безоружную.
Итак, фашисты не прошли. Постепенно начинается нормальная жизнь, и я надеюсь хотя бы к концу недели вернуться к повести о любви. По-прежнему магазины почти пусты, впереди очень трудная зима и, скорее всего, голодная весна — зато люди вокруг улыбаются. Теперь мы с тобой снова равны в главном: мы оба живем в свободных странах, нас не давит цензура, мы не боимся чужого уха в телефоне и ночного стука в дверь. Но есть и разница — для тебя это норма, а для меня счастье…
Я все-таки задумался: а какое отношение имеет это письмо к нашей дискуссии? Как происшедшее связано с искусством?
Да почти никак. Разве что забавная и приятная деталь: в столь неподходящей обстановке ко мне несколько раз подходили за автографом. Значит, среди защитников "Белого дома" России были и мои читатели. А один парень, который обе опаснейшие ночи провел на баррикадах, сказал мне, что эти дни в его жизни самые счастливые, потому что он совсем рядом видел писателей Евтушенко, Адамовича, Черниченко и популярного эстрадного актера Хазанова.
Впрочем, если бы переворот удался, его связь с искусством могла бы стать куда более тесной. Как выяснилось, организаторы путча уже заказали на одном из заводов двести пятьдесят тысяч пар наручников. Как ты понимаешь, наручники не бумажные салфетки, их можно использовать многократно. Убежден — новые диктаторы уж никак не обошли бы своим вниманием художников. Не исключаю, что и для меня нашлась бы какая-нибудь завалящая пара стальных колец, и счастлив, что нет необходимости проверять это предположение.
Кстати, мы с Ольгой ни минуты не сомневались, что в этом нерадостном случае ты, Мика, Рольф, Андерс, Лена и Иоран попытаетесь мне помочь. Хотя вряд ли ваши усилия что-либо изменили бы. Во-первых, диктатура питается человечиной и не любит, когда у нее из пасти вырывают кость. А во-вторых, у двухсот восьмидесяти миллионов моих соотечественников нет близких друзей в Швеции — кто помог бы им?
Вот, мой друг, пожалуй, и все. Я дал тебе в этом письме целую кучу весьма полезных советов — от всей души желаю ни одним из них не воспользоваться…
Август 1991
Валерий Полищук
"МЫ, ОГЛЯДЫВАЯСЬ, ВИДИМ ЛИШЬ РУИНЫ…"
Я литератор, однако первую свою профессию, химию, не покидаю. Отработал десяток лет редактором отдела в журнале "Химия и жизнь", но потом вернулся в родную лабораторию: в той должности порой чувствовал себя чем-то вроде вольного волка, которому вздумалось наняться в сторожевые псы. У самого-то отношения с редакторским корпусом не всегда идиллические…
В тот понедельник меня разбудил ранний звонок: "Включай радио — военный переворот!"
Нормально! Чего еще ждать от этих начальничков?
Позавтракал, послушал "Свободу" и двинулся в институт. К забастовке, честно признаюсь, не примкнул. Наука, которой я занят, ничем не могла содействовать гэкачепистам. Трудился с полной выкладкой: на все здание гремела трансляция то российского радио, то "Свободы", вести шли не больно-то веселые, и я успокаивал себя ручным трудом. Как домохозяйка, которая, чтобы не нервничать, вяжет. Завозился до того, что коллеги, отправляясь на митинг, забыли меня позвать.
Хлопоча около хроматографа (а он у нас такой, что если его раскочегаришь, то уж нельзя отходить), я соображал: какой же это, к черту, переворот? Переворот — значит, кого-то сваливают, свергают. А здесь-то все на своих местах, при своих креслах. Одного только президента где-то заперли и врут, будто болен. Но не валят и со временем, вероятно, тоже вернут. И тут я смекнул: все равно — настоящий переворот. Только свергают не начальников, а нас, возомнившее о себе простонародье. Моего друга Мишу, который вздумал устроить независимое издательство; Гену, который не пропускает ни одного митинга; Илью, который из мэнээсов взлетел в депутаты. Да и меня, сочиняющего вольнодумные повести. Танки, десантники и прочая неодолимая сила — все это прикатило специально для нас. Какая честь, едрить их!
Назавтра уж митинга не пропустил. Добираясь с друзьями до "Баррикадной" (надо же, какое прозорливое название!), ожидал увидеть у "Белого дома" воинственную, но небольшую кучку диссидентов. А застал громадное, по-московски шумное и благодушное сборище. Никогда, а особенно в последние взвинченные годы, не видел соотечественников такими внимательными друг к Другу, такими, если угодно, сентиментальными. О таком состоянии толпы приходилось разве что читать в книжках про девятьсот пятый год, когда и стояли здесь те, прославленные в названии станции метро, баррикады; когда даже охотнорядцы прибегали, спрашивая, не надо ли чем помочь…
Нынешние баррикады, кстати, показались, на инженерный глаз, несерьезными, декоративными. Хороший бульдозер своротил бы их в пять минут. Ребята, впрочем, потом говорили, что к ночи туда основательно подсыпали разного тяжелого материала вплоть до нескольких машин расположенного по соседству американского посольства (потом, конечно, принесли США официальные извинения).
Правду сказать, я не больно-то люблю маячить в толпе. Растворяться в ней не привык, а инородное тело она вынюхивает звериным чутьем — и отторгает. Однако здесь, слушая яростные, не всегда искусные речи, растворялся с полным блаженством. Незнакомые люди совали мне листовки, воззвания, приглашали послушать карманный приемник (как раз заговорило встреченное восторженным гулом "Эхо Москвы"). Я же оделял их сушками, которые наша хозяйственная компания прихватила из лаборатории. Становилось ясно, что путч не пройдет. Такие дела проворачивают либо мигом, либо никогда. Однако пустить кровь, и немалую, эти дуболомы еще могут. Каких-то сильных чувств команда, обозначившая себя как "советское руководство", у меня не вызывала; не тянули они на сильные чувства.
Это ощущение не было новым. Давным-давно, сначала бессловесно, а потом и вполне осознанно я пришел к такой формуле: если ты не держишь этих людей за людей — так не ешь же из их рук, не покупайся на должности, премии или какую-нибудь загранку. Держатели командных высот уже не были педантичны в людоедстве, их разъедала изнеженность, и такая несложная философия позволяла мирно жить на общих основаниях, берясь лишь за ту работу, которой можно не стыдиться. Думаю, я не один такой. Российские жители все-таки не стали еще поголовными пьяницами, за бутылку готовыми на любой беспредел. Посмотрите, сколько кругом надежных, знающих свое дело мужиков, всегда согласных трудиться на совесть за честную плату. Если, конечно, их не заставляют клепать какие-нибудь наручники… Такие люди (это — к вопросу о нынешних абсурдных дискуссиях) давно созрели для рынка, да, по существу, и раньше жили по его законам.
Вечером я услыхал по радио сначала приказ о комендантском часе, потом призыв снова собраться у "Белого дома". Засобирался было, но меня отговорила жена: зачем, мол, суетиться тебе, пожилому дядьке, там ведь полно молодежи. История эта, может, еще надолго, не последняя ночь, ребята устанут, им понадобится смена. Дал себя уговорить, но всю ночь ворочался. Наутро она меня успокоила: все спокойно, радио сообщает — штурма не было.