Даниил Гранин – Детектив и политика 1991 №6(16) (страница 54)
Он провел толстым пальцем у нее между ног.
— Да, вполне.
Она вскрикнула от боли. Если бы ее не держали за бедра, она бы упала.
— Ну вот, это был вход Господень в Иерусалим. Впереди у нас с тобой Страстная неделя. Ты узнаешь, что такое терзания плоти. Что такое холодный пот. И после этого ты воскреснешь для новой жизни. И уже не сможешь иначе. Ты захочешь еще. И еще. И еще.
С каждым словом он все сильнее вонзался в нее, а она только коротко выдыхала, как человек, которого бьют под вздох. Распятие наплывало на нее из темноты и отдалялось, наплывало и отдалялось. И хотя голова у нее шла кругом, она почему-то не могла себя заставить закрыть глаза.
Внезапно железные тиски разжались, и она поняла, что падает на пол. Она потеряла ощущение времени. Нутро горело, и все же лежать было приятно. Стоило, однако, пошевелиться, как начинала ныть каждая клеточка. В конце концов она заставила себя подняться.
Когда она, пошатываясь, вышла из алькова и увидела огромный зал, населенный восковыми, гипсовыми и бронзовыми фигурами, то поняла, что находится в мастерской Яна Раша. Поняла она также и другое: что-то изменилось в ней самой. Она опять была Эмили.
Ее ждала неожиданность. Опутанный по рукам и ногам бельевыми веревками, сидел в кресле голый по пояс Ян, высоченный рыжий валлиец, и беззвучно сносил удары плетью, которой его хлестала темнокожая раскосая девушка. Эмили медленно приблизилась. Девушка передала ей плеть. Она размахнулась и изо всей силы наотмашь ударила рыжебородого. Он намертво сжал челюсти, чтобы не застонать. На плече вздулся кровавый рубец. Эмили остервенела и начала хлестать его со всей ненавистью, на которую была способна.
— Это тебе за отца! За мать! За крокодилицу! За мороженое! За набожных девочек! За все, за все, за…
Она захрипела. Локтем сдавив ей горло, Табита оттаскивала ее от Раша. Она изловчилась и вонзила зубы в теплую мякоть. Табита с криком отдернула руку, как дикая кошка прыгнула Эмили на спину и стала душить ее уже по-настоящему.
— Пускай бьет, — усмехнулся Раш.
Табита отпустила ее, она снова взмахнула плетью и вдруг поймала его взгляд, оценивающий, бесовский. Плеть зависла в воздухе.
— А теперь пойдем мыться, — сказал Раш, вставая. Веревки, словно по волшебству, упали к его ногам. Он подхватил ее на руки и легко понес куда-то, на ходу бросив: — Табита, принеси нам полотенца.
Последний раз ее мыла мать в десять лет, эти грубые деревенские руки вызывали у нее гадливость. Касания его волосатых грубых рук, приученных разминать глину и стискивать женские бедра, доставляли ей наслаждение. Она виновато погладила его багровый рубец на плече. Раш кивнул, мол, с кем не бывает.
В мастерской он уложил ее под плед и заставил выпить залпом рюмку коньяку. Пришла Табита с перебинтованной рукой и с невозмутимым видом уселась прямо напротив них.
— Выпьем, девочки, мировую, — Раш налил Табите и заставил их чокнуться. — Что бы нам послушать? — он смотрел на Эмили, как бы перекладывая ее на музыку, и остановился на сцене бала из "Ромео и Джульетты".
Эмили блаженно закрыла глаза. Через минуту она спала.
Когда она проснулась, Раш сидел напротив нее в кресле. В напольной вазе стояли гладиолусы всех мыслимых оттенков фиолетового.
— Я, кажется, заснула, — сказала она смущенно и вдруг увидела цветы. — Ой, какая роскошь! А где Табита?
— Готовит праздничный ужин.
— Сегодня разве праздник? — удивилась она.
— Страдания великомученика Яна Раша.
Она виновато улыбнулась:
— Очень больно, да?
Раш пожал плечами.
— Проголодалась?
— Ужасно.
— Табита! — громко позвал он. — У тебя готово?
— Сейчас! — донеслось из кухни.
Он успел переодеться. Ковбойка, джинсы, сапоги с пряжками… не хватало шестизарядного кольта за голенищем.
— Для великомученика ты неплохо выглядишь, — сказала она.
— Ты тоже.
Табита внесла поднос с чем-то дымящимся в глиняных горшочках.
— Это надо есть палочками, — оживился Раш. И дышать, как сеттер, загнавший зайца.
— Почему как сеттер?
— Сейчас поймешь.
Неуклюже, с третьей попытки подцепив скользкий гриб, Эмили отправила его в рот и замычала от удовольствия. Она проглотила два или три сладковатых куска мяса, почти не разжевывая, вдруг высунула язык и задышала часто-часто, по-собачьи.
— Что это? — испуганно спросила она, не закрывая рта.
— Горючая смесь по-китайски. Коронное блюдо Табиты. Возьми ложку, не мучайся.
Но с этой минуты Эмили только заливала водой пожар в горле. А те двое ели словно вперегонки, и деревянные палочки мелькали, как вязальные спицы.
В одиночку усидев почти весь коньяк, Раш вдруг посмотрел на Эмили каким-то новым, неизвестным ей взглядом и коротко сказал:
— Разденься.
Это была скорее просьба, нежели приказ, но не выполнить ее казалось невозможным. Эмили покосилась на Табиту и, чуть замешкавшись, сбросила халат.
— Повернись чуть-чуть боком. Вот так. А теперь представь, что ты натягиваешь чулок.
Чувство неловкости уступило место острому возбуждению. Она увидела себя его глазами.
— В чем дело? — недовольно спросил он, заметив, что она разгибается.
— Голова кружится, — пожаловалась Эмили.
— Чулок, — только и сказал он.
Сделав играючи проволочную фигурку, он тут же ее распрямил и начал сплетать заново по памяти, с закрытыми глазами.
— Сеанс окончен, — сказал он. — Чулок можешь бросить на пол.
Табита принесла ей платье. Глядя, как она одевается, Раш спросил:
— Почему не сразу пришла? Потеряла мой адрес?
— Нет.
— Цеплялась за своего мальчика.
— Он не мальчик, — огрызнулась она.
— Ну да, без пяти минут жених. И что же, получила отставку?
Эмили вспыхнула, но смолчала.
— Ох уж Эти мне католички. Дай вам волю, вы после первого поцелуя будете считать себя состоящими в священном браке.
— Ты, что ли, не католик? — она невольно оглянулась на альков с деревянным распятием.
— Я? — он вдруг захохотал, хлопая себя по мощным ляжкам. — А что, Табита? Ян Раш, потомок царя Соломона, потерявший счет блядям и принцессам крови, рыжий Пан с дудкой промеж ног, замаливающий свои грехи в соборе святого Петра! Хо-хо-хо! Если за каждую соблазненную прикладываться, сколько же мне дней поклоны бить? И что, интересно, раньше разобьется, мой лоб или их мраморный пол?
— Я пошла, — вклинилась Эмили между двумя громовыми раскатами.
— Да? — удивился он так, как если бы его туфли самостоятельно заковыляли к выходу. — На ночь глядя?
— Мне, правда, надо идти.
— Куда, если не секрет?
— Секрет.