18+
реклама
18+
Бургер менюБургер меню

Даниил Андреев – Стихотворения и поэмы (страница 3)

18

Это заявление стоило ему, по крайней мере, лишнего года, проведенного в тюрьме. Освобождение пришло только благодаря неотступным хлопотам жены ровно через десять лет после ареста. В эти годы хрущевской «оттепели» освобождались из тюрем и лагерей многие сталинские узники. Были освобождены и реабилитированы «за отсутствием состава преступления» и осужденные по делу Даниила Андреева. Правда, вернулись не все. Умерла в лагерной больнице двоюродная сестра, в потьминском инвалидном доме умер брат… Поэт чувствовал и себя виновным в их гибели.

Удивляет количество написанного им в тюрьме: блещущие острым юмором новеллы книги «Новейший Плутарх» и работы по стиховедению, монументальная, полная пророческих страниц «Железная мистерия» и небывалый для русской, и не только русской, литературы поэтический ансамбль «Русские боги», оратории, лирические поэмы и циклы, наконец, объемистый философско-поэтический трактат о тайнах мироустройства и человеческой истории – «Роза Мира». Все это, чудом уцелевшее, вначале существовало лишь в черновиках, вынесенных из Владимирской тюрьмы приехавшей за скудными вещами мужа Аллой Александровной Андреевой, о которой он писал:

Ты проносишь искусство, Как свечу меж ладоней, во тьме, И от снежного хруста Шаг твой слышен в гробу и тюрьме.

Те двадцать три месяца, которые Даниил Андреев прожил после освобождения, были месяцами бездомных скитаний и безденежья, тяжелых болезней и упорной работы над спасенными рукописями. Умер он 30 марта 1959 года и был похоронен рядом с матерью и бабушкой на Новодевичьем кладбище.

Даниил Андреев считал: его предназначение – поделиться духовидческим «опытом с другими, приоткрыть картину исторических и метаисторических перспектив, ветвящуюся цепь дилемм, встающих перед нами или долженствующих возникнуть, панораму разноматериальных миров, тесно взаимосвязанных с нами в добре и зле…». Выполняя эту задачу, пишет он далее: «…я стремился и стремлюсь ее выполнять в формах словесного искусства, в художественной прозе и поэзии, но особенности этого искусства не позволяли мне раскрыть всю концепцию с надлежащею полнотой, изложить ее исчерпывающе, четко и общедоступно. Развернуть эту концепцию именно так, дать понять, каким образом в ней, трактующей об иноприродном, в то же время таится ключ и от текущих процессов истории, и от судьбы каждого из нас», – вот в чем замысел «Розы Мира» и пафос его поэзии.

Даниил Андреев называл свой метод познания метаисторическим, то есть выходящим за пределы земной истории. Его модель мироздания позволяет нам увидеть мир в еще малопознанной глубине и цельности истории. Увидеть прежде всего с точки зрения этической, религиозно-нравственной.

При жизни поэт не опубликовал ни строки, храня вынужденный «крест молчания». Через двадцать лет после его смерти, главным образом благодаря вдове, которой поэт пророчил: «ты умрешь, успокоясь, когда буду читаем и чтим», появились первые издания. А теперь вышли собрания сочинений Даниила Андреева, его имя присутствует в энциклопедиях и множестве антологий. Перед читателем явился поэт, открывший необычные поэтические миры, чьи видения волнуют пророческой яркостью и глубиной, своеобразием и подлинностью, захватывают лирической силой.

Борис Романов

Стихотворения и поэмы

Лунные камни

Г. Р.

* * *

Пламенея над городом белым Через стёкла морозного льда, Её лампа вдали голубела Над судьбою моей, как звезда. В убелённом метелью просторе Дремлет дальняя цепь фонарей, — О былое, безгрешное горе Лишь о ней, незабвенной, о ней! Плавный вальс, и напевы, и пары, А на стуже, за сонным драпри — Облечённые в иней бульвары, Без конца, без конца фонари. Незабвенной и горькой святыней Будешь ты до конца моих дней, Ты, мерцавший над городом иней, Ты, сверкавшая цепь фонарей. И казались таинственным даром Каждый угол, урочище, сад, Ветви белые над тротуаром, Нависавшие из-за оград. И далёко внизу, под балконом, Я едва различал, как во сне, Что идёшь ты под снегом влюблённым Не со мной, – не за мной, – не ко мне.

1929—1933

* * *

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень, Когда, всё зачеркнув, я вышел на крыльцо И капли тёмные с качающихся сосен Мне ночь бездомная плеснула на лицо. Ты выбежала вслед. Я обернулся. Пламя Всех наших страстных дней язвило дух и жгло, Я взял твою ладонь, я осязал губами Её знакомый вкус и сонное тепло. Я уходил – зачем? В ночь, по размытой глине, По лужам, в бурелом хотел спешить – куда? Ведь солнца ясного, садов и мирных лилий В бушующей судьбе не будет никогда. Я вырвался. Я шёл. О плечи бились сучья. Я лоб прижал к стволу; ствол – в ледяной росе… Кем для меня закрыт покой благополучья? Зачем я осужден любить не так, как все?

1936

* * *

Над зыбью стольких лет незыблемо одна, Чьё имя я шептал на городских окрайнах, Ты, юности моей священная луна Вся в инее, в поверьях, в тайнах. Я дерзок был и горд: я рвался, уходил, Я пел и странствовал, томимый непокоем,