Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 78)
– Вы имеете в виду захват самолета в Адене?
– Все последние дни СМИ говорят о палестинцах. Но не о Палестине.
– Что вы имеете в виду?
– Во всех газетах пишут про угонщиков. Но никто не объясняет, почему они это делают.
– Послушайте, я могу предложить вам портреты, но не пропагандистскую платформу.
– Этого и не нужно. Именно поэтому – никакой политики. Вы можете сфотографировать нас в столовой, как мы едим кнедли, или в общежитии, когда мы играем в шахматы. Я могу приготовить фалафель, а если хотите, мы потанцуем.
– Своего рода фольклорный репортаж? И для чего вам это?
Амаль огляделась, как бы желая убедиться, что в помещении нет никого, кто ее знает.
– Никакого фольклора. Нормальность. Сначала люди меня жалели. А мне не нужна их жалость. Я больше не ребенок. Но теперь… они нас ненавидят. Если я говорю, что я из Палестины, – на вечеринке, на семинаре или даже в магазине – у людей одна реакция: террористка! И эти постоянные шуточки, что у меня под юбкой бомба. Вы тоже считаете это смешным?
– Люди просто напуганы. РАФ и ООП сотрудничают. И впервые угнан самолет.
– Я выгляжу так, будто хочу вас убить?
Глаза Амаль вызывающе сверкнули. Мориц улыбнулся:
– Ну, первая заповедь террориста – не выглядеть как террорист.
– Вы тоже выглядите совсем безобидно. Вы из БНД или ЦРУ?
– Моссад.
Оба рассмеялись.
– И поэтому вы хотите представить себя как мирных людей? – спросил Мориц.
– Мы и были мирными. Сионисты пришли к нам, а не мы к ним.
– Это тоже политическое послание.
– Я уже говорила: в моей жизни все – политика. – Она очаровательно улыбнулась.
– Между нами, что вы думаете об угоне самолета? Правильно ли поступило немецкое правительство, заплатив выкуп?
– Думаю, вам стоит попробовать мой фалафель.
Ронни одобрил идею. А вот договориться с каким-нибудь немецким изданием оказалось непросто из-за условий Амаль. Всех интересовал именно политический аспект. Редакции нужны были гневные взгляды и вскинутые кулаки. Наконец Морицу удалось заручиться согласием одного иллюстрированного журнала. Фоторепортаж из «международной студенческой жизни». Амаль и ее друзья были не против.
С этого момента все стало легко. Неожиданно, нереально, до жути легко. В течение нескольких недель мир вообще не мешал им. Мориц ждал Амаль и ее друзей возле столовой, они пили кофе, и он фотографировал. В общежитии, в Английском саду, в студенческом городке. Только в комнату Амаль заходить было нельзя. По ее словам, она пересняла ее у кого-то, неофициально, и руководство общежития закрывало на это глаза. Все привыкли к камере, а Амаль, несмотря на все ее сопротивление, оказалась очень фотогеничной. Потому что она не думала о себе, а полностью отдавалась тому, что в тот момент делает. Фото во время беседы за уличными шахматами на площади Мюнхенской свободы: ее умные глаза, иногда теплые, всегда внимательные. Ее заостренные скулы. Ее длинные черные волосы. Она была четкой и решительной, сострадательной, но неподкупной и всегда взрослой. На мгновение, когда его взгляд следил за ней через видоискатель, Мориц забывал, для кого он делает фотографии. Рамка видоискателя отгораживала их от мира. Не было плохих новостей, а если и были, то к ним не долетали. Пока они вместе.
Они начинали доверять друг другу.
Мориц пытался выяснить, какие отношения связывают эту троицу. Халиль был приветлив, любил пошутить, имел склонность переоценивать себя, но к Амаль относился с большим уважением, как к старшей сестре. Хорошо сложенный красавец с длинными черными локонами. Его легко было спровоцировать, вспыхивал он мгновенно, никогда не избегал споров. Тихоня Шауки вечно держался на заднем плане, но внимательно следил за происходящим. Казалось, он признавал авторитет Халиля, хотя трудно было сказать наверняка, кто на самом деле главный – Халиль или Амаль. Оба парня по-братски обнимались, целовали друг друга в щеки, но от Амаль – несмотря на дружбу – держались на расстоянии. На вопросы Морица о личной жизни каждый ответил: «Я свободен!»
Кульминацией фотосерии должно было стать танцевальное выступление перед немецкой публикой на сцене пивной. Вместе с другими студентами из «стран третьего мира» – народные танцы. Амаль заявила, что пусть никто и не будет произносить речей, но танец сам выражает особенность народа и потому это антиимпериалистическое высказывание. Репетировать отправились в Английский сад, расположенный сразу за студгородком. Шауки принес портативный проигрыватель, по соседству дети играли в футбол, ни одного полицейского в пределах видимости. Мориц сидел на весенней травке и следил за Амаль через видоискатель. Он восхищался тем, как она живет в своем теле.
– Идемте, Мориц! Потанцуйте со мной!
Амаль отобрала у него камеру и потянула его к танцующим. И он лишился своего безопасного кокона. Его движения сводились к дерганию ногами и руками, а не зарождались в центре тела, как у Амаль. Сложный ритм сбивал с толку. Дабке – не тот танец, что дарит тебе невесомость. Напротив, тяжелые притопы напоминали о силе тяготения. Танцующие словно утверждали свою связь с землей.
– У меня не получается! – И Мориц рассмеялся над собой.
Но парни не отпускали его, тянули за собой, пока все не упали, усталые и потные, в траву.
На обратном пути они миновали киоск с фруктами. Мориц спросил троих друзей, не голодны ли они, и купил четыре банана. Расплачиваясь, краем глаза увидел, как Амаль быстро опустила в сумочку апельсин. Продавец фруктов, итальянец, ничего не заметил. Мориц не знал, как поступить – заговорить с ней об этом в присутствии торговца означало навлечь на нее неприятности. Да и перебранку затевать ему не хотелось. С другой стороны, его чувство справедливости не могло молчать. Он собрался было кое-что прошептать Амаль на ухо, но та уже шла дальше, с Халилем и Шауки, которые, похоже, не нашли ее поступок сколько-нибудь странным. Мориц нагнал их.
– Это кража. Почему…
Амаль невинно уставилась на него.
– Я все видел. Там, в вашей сумке…
Она достала апельсин и вызывающе улыбнулась.
– Я бы заплатил, – сказал Мориц.
– Вам не нужно ничего платить. Это мой подарок.
– Нет!
– Почему? Он вкусный. – И она с удовольствием принялась чистить апельсин. На кожуре была зеленая этикетка:
Ее самоуверенность ошеломила его.
– Воры – это люди, которые украли наши земли. Они за них не заплатили, почему же я должна платить?
– Но ведь торговец заплатил за товар!
Амаль остановилась и в упор посмотрела на Морица:
– Когда мы попали в лагерь в сорок восьмом году, рядом с полем росли деревья. Инжир, яблони, абрикосы, миндаль… Я была голодна, но отец сказал:
Мориц хотел было ответить, что он тоже потерял свой дом. Не один раз. Но знал, что лучше промолчать. Амаль держала в руке очищенный апельсин. Тонкие белые прожилки, сквозь которые просвечивала мякоть плода. Она разломила его большими пальцами и протянула несколько долек Морицу. Он покачал головой. Она съела их сама, затем поделила апельсин между Халилем и Шауки и, не спрашивая, запихнула последнюю дольку в рот Морицу. Он принял ее губами и вытер сок с подбородка тыльной стороной ладони.
Амаль рассмеялась.
Дома Мориц проявил пленку и напечатал фотографии. Он нетерпеливо наблюдал, как в ванночке проступает лицо Амаль, одновременно чужое и знакомое. Прикрепил отпечатки зажимами на бельевую веревку и сел на край ванны. На него нахлынула неожиданная грусть. Он ощутил свой возраст. Подумал о том, что упустил. Вот такую студенческую жизнь. Его забрали из школы и отправили на фронт. Тем не менее он кое-чему научился. Выживать. Любить. И проигрывать.
Хоть для кого-то возможна жизнь без политики? Виктор погиб из-за политики. Отец обвинял его, что он интересуется только женщинами, а к судьбе своего народа безразличен. И так было, пока не пришли нацисты и не заставили его присоединиться к Сопротивлению. Если бы не тот ад, в который соотечественники Морица погрузили Северную Африку, Виктор наверняка стал бы знаменитым музыкантом. А Ясмина? Она стойко преодолевала все испытания судьбы, пока следовала за своим внутренним миром. Малое для нее огромно, а великое казалось ей ничтожным – она будто смотрела на все через перевернутый бинокль.
Мысли его переключились на Жоэль. Все, что он знал о ней: она еще учится. В Парижской академии музыки. Его последние письма вернулись нераспечатанными. Адресат неизвестен. Жоэль пошла своей дорогой, а он свою потерял.
Без политики каждый из них был бы сейчас дома.
И они бы никогда не встретились.
Мориц прошел в гостиную, где развесил на стене высохшие фотографии палестинцев. Сел напротив и вглядывался в снимки, пока за окном медленно темнело.
Вечер 12 мая 1972 года мог бы стать беззаботным. Народные танцы со всего мира, от Уругвая до Судана и от Афганистана до Палестины. Но в последний момент, хотя все билеты раскупили заранее, хозяин ресторана, которому принадлежал зал, отменил мероприятие. Один из гостей намекнул ему, что танцевальный вечер может оказаться политической акцией. Ресторатор заявил, что не имеет ничего ни против студентов, ни против иностранцев, но не желает неприятностей. Сказал, что однажды разгромили заведение его друга. Студенты пытались убедить, что никакой политики, исключительно культура. А так ситуация и впрямь обратится в политическую. Цензуру, дискриминацию, запрет на выступления.