Даниэль Шпек – Улица Яффо (страница 101)

– Пытаешься воспитать своего ребенка в любви и не можешь объяснить ему, почему мужчины на улице стреляют друг в друга. Христиане против мусульман. Халиль был мусульманином, но для нас религия не имела значения. В знак протеста студенты сожгли свои удостоверения, где было вписано их вероисповедание. Кто я, мама? – как-то спросил Элиас. И я сказала: если тебя спросят, отвечай: я – палестинец!

Амаль излучала внутреннюю гармонию, противоречившую ее изломанной биографии. Ее несгибаемое самообладание непреодолимо притягивало Морица. Возможно, потому, что в нем самом недостает стержня, подумал он. Тем более сейчас: сложная хаотичная структура, скреплявшая его изнутри, уже грозила рассыпаться. А еще, возможно, и потому, что Ясмине, при ее внешнем сходстве с Амаль, всегда не хватало этой цельности. Ясмина была хаосом, с самого начала, а он пытался упорядочить ее. И когда они наладили подобие размеренной жизни на улице Яффо, тревога, что разъедала Ясмину изнутри, вырвалась и все разрушила. Ей не хватало связи с твердой почвой, которую она восполняла силой воли. Но никакая воля не могла справиться с бурями в ее душе. Амаль же, напротив, всю жизнь несет в себе стены родного дома. Несмотря на все потери, ее внутренний каркас нетронут.

– Как поживает твоя семья? – спросил Мориц.

– Моего брата освободили. К нему перешло папино дело. Женился. Трое детей.

– Рад слышать. У тебя есть фотография?

Она открыла бумажник и показала фотографию Джибриля с женой и тремя дочерьми. Снято в фотостудии на фоне эффектного фотофона. Но то были не водопады и не пальмы. А Купол Скалы.

Красивые. Выглядят счастливыми.

Это семейство вполне могло бы появиться в дверях его студии на проспекте Кармель.

– А твой отец? Он побывал в Яффо?

– Нет.

– Даже погостить?

– Погостить? – переспросила она с сарказмом.

Мориц больше ничего не спрашивал, даже о Халиле, за что она, похоже, была благодарна. Наконец Амаль решила, что разговор окончен, и начала прощаться. Похоже, она посчитала, что обязана представить Морицу своего сына. Но безо всякого продолжения.

Амаль встала. Элиас последовал за ней. И тут Морицу повезло. На помощь пришла его «профессиональная деформация» – выходя из комнаты, он всегда клал в пиджак карманную фотокамеру, на всякий случай. Он достал камеру и протянул Элиасу:

– Это тебе.

– Нет, мы не можем это принять, – возразила Амаль, впервые потеряв контроль над ситуацией.

– У меня их несколько. Это рекламные подарки. Правда. Я буду рад, если он увлечется фотографией.

Это был серебристый фотоаппарат «Агфаматик», в котором пленка прокручивалась при нажатии на корпус. Камера легко помещалась в кармане брюк. Элиас взял фотоаппарат, не спросив у матери. До этого момента он говорил, только когда Амаль ему позволяла, и вот впервые что-то решил сам. Мориц показал ему, как наводить на резкость, как спускать затвор. Элиас разрывался между послушанием и восторгом.

Мать не смогла ему отказать.

– Хорошо. Но скажи «мерси»!

– Мерси, месье.

– Сфотографируй нас, – предложил Мориц.

– Нет-нет, – запротестовала Амаль. Но все же уступила.

Его первая фотография.

– Когда отснимешь всю пленку, приноси ее мне, – сказал Мориц. – Отдадим ее в проявку.

Он боялся, что Амаль наложит вето. Но она ничего не возразила – по крайней мере, в его присутствии.

Когда они уходили, у Морица возникло чувство, хотя и не очень уверенное, что Амаль тоже была рада снова его видеть.

Через несколько дней Элиас вернулся. Он не сказал, пришел ли он с разрешения мамы или нет. И вот он стоял среди путешественников и чемоданов перед стойкой консьержа и протягивал Морицу кассету с отснятой пленкой. Он мог бы попросить мать отдать ее в проявку, но почему-то захотел доверить это Морицу.

Тот предложил мальчику пойти вместе к месье Аттиа, чтобы проявить пленку и напечатать снимки.

– Спасибо, нет, – отказался Элиас, – мне нужно домой.

Мориц не настаивал. Попросил мальчика вернуться через три дня, когда отпечатки будут готовы. Тот вежливо поблагодарил и ушел.

Его манера двигаться впечатлила Морица. Элиас шел по вестибюлю с инстинктивной уверенностью, похожий на кошку, внимательный, наблюдающий за всем вокруг – совсем не как другие дети его возраста. Мориц попытался представить его детство в Бейруте. Каково это – расти в окружении снайперов.

Элиас вернулся вместе с Амаль. Как будто она хотела исправить ошибку. Все вместе они отправились к месье Аттиа на улице Свободы. Амаль настаивала, чтобы заплатить за фотографии. Но Аттиа не принял от нее никаких денег. Друзья месье Морица и его друзья, объявил он, торжественно вручая Элиасу конверт со снимками. Элиас вежливо, даже почтительно поблагодарил его, похоже чувствуя, что его матери неприятно быть в долгу у Морица.

– Открой! – попросил Мориц.

Элиас достал фотографии, и Мориц был искренне поражен. В снимках присутствовало то неуловимое, что у самого Морица уже ушло. Мориц заранее понимал, что станет хорошим кадром, и нажимал на спуск. Но Элиасу удавалось увидеть то, что Мориц перестал замечать.

Месье Аттиа предложил Элиасу показать свою студию. Мальчик посмотрел на Амаль, та не возражала, и месье Аттиа взял его за руку.

– Он похож на своего отца, – сказал Мориц.

Амаль кивнула.

– Где он сейчас?

– Они убили его.

Мориц заметил, как на ее шее напряглась вена. Затем она рассказала об их жизни в городе, ставшем линией фронта, в котором надежда боролась с отчаянием, жажда жизни – с варварством, а красота – с упадком. Бейрут, город лихорадки и нежности. Родители Халиля жили в одном из лагерей палестинских беженцев, которые превратились в городские кварталы. В Шатила. Там Элиас появился на свет. У Амаль и Халиля не было ни документов, ни денег, ни свидетельства о браке. Но они любили своего сына.

– После родов, – рассказывала Амаль, – к нам пришла пожилая женщина. Умм Маджнуна, гадалка по ладони. Она взяла нас за руки и сказала мне: тебе повезло, дитя мое. У твоего жениха три жизни. У тебя только одна. Поэтому он будет защищать вас. Мы сочли это суеверием. Месяц спустя Халиль потерял свою первую жизнь. Помнишь, как израильтяне уничтожили штаб-квартиру Народного фронта в Бейруте?

Мориц, конечно, помнил. Операция «Гнев Божий», 1973 год.

– Халилю повезло. Когда израильтяне напали, он ненадолго отлучился в аптеку, чтобы купить лекарства для ребенка. Все его друзья были убиты.

– Он работал на НФОП?

– Иногда что-то писал и переводил. Он же не мог больше учиться. Он зарабатывал на стройке, платили вчерную. Но мы нашли уютную маленькую квартиру благодаря моей тете. Нам было хорошо. Элиас ходил в школу в Шатиле. Затем началась гражданская война. Жизнь превратилась в безумие. Нельзя было сходить за молоком, чтобы тебя не обстреляли снайперы. Халиль потерял работу и присоединился к боевикам. Мы должны были защищаться. Его приняли в Подразделение 17. Телохранителем.

– У кого?

– Тебе что-нибудь говорит имя Али Хасан Саламе?

Мориц покачал головой. Но разумеется, имя это он знал. Приемный сын Арафата. Плейбой из «Черного сентября». Одной рукой обнимает Мисс Вселенную, в другой держит автомат Калашникова.

– Наша квартира находилась на улице Верден, недалеко от дома Али Хасана. Халиль должен был дежурить в то утро, но не пошел. Накануне вечером они поссорились. Али Хасан вел тайные переговоры с ЦРУ, Халиля это возмутило. В тот день он наконец-то занялся починкой сломавшейся стиральной машины. И тут на улице раздался взрыв, бомба в машине. Повылетали стекла во всех окнах, осколки по всей квартире. Мы побежали вниз. Улица была как поле боя. Али Хасан мертв. И четыре его телохранителя, в том числе заменявший Халиля. Наш хороший друг. Вокруг тела случайных прохожих. Кого-то удалось спасти, но не всех. В тот день я сказала Халилю: остановись, умоляю тебя! Он ответил: мы в эпицентре войны. Кто еще нас защитит?

Амаль рассказывала спокойно и бесстрастно, не спуская глаз с Элиаса, которому старый Аттиа что-то объяснял про свой фотоаппарат. По телевизору шла реклама с музыкой.

– А потом? – спросил Мориц.

– В восемьдесят втором израильтяне вторглись в страну. Они заставили ливанцев выгнать ООП. Мы с Халилем должны были отправиться на одном из кораблей в Тунис. Но Халиль не хотел бросать своих родителей. Они все еще жили в лагере. Я же рвалась уехать, не ради себя, а чтобы у Элиаса была нормальная жизнь. Халиль спрашивал: если наши бойцы уйдут, кто будет защищать беженцев? Мы спорили ночь за ночью, и корабли уплывали без нас. Арафат махал камерам с палубы, выдавая поражение за победу, – в этом он мастер. Они дали ему гарантию, что мирных жителей никто не тронет. Затем съемочные группы улетели домой, а через несколько недель произошла резня в лагерях беженцев. Ты наверняка слышал об этом.

Сабра и Шатила. Мориц вспомнил, как выключал международные новости, потому что больше не мог выносить этих кадров. Телевизор сделал людей черствыми, ведь казалось, что мир состоит из одних ужасов. Но некоторые события прорывали безразличие, врезались в память. Такой была трагедия в Сабре и Шатиле. И чем больше Мориц узнавал о закулисной стороне этой истории, тем больше приходил в ярость.

– В тот день Халиль поехал навестить родителей. Никто из них не выжил. Это была последняя из трех его жизней.