Даниэль Рэй – Наследие предков (страница 97)
- Оружие взять не забудь.
- Не забуду, мама.
***
Аврора набросила на плечи плащ и рассталась с Антониной у черного входа. Путь ее пролегал по переулкам, минуя большие улицы и перекрестки. Прячась в тени домов, под крики собирающейся толпы, она медленно пробиралась к окраине поселения. Даже если Антонина успеет предупредить Радомира, он ничем не сможет ей помочь. Против толпы, без поддержки охраны Главного дома и самого Гелиана, он бессилен. А у нее времени ждать помощи нет. Нужно уходить отсюда. Бежать со всех ног в пустошь. Если повезет, она успеет до восхода добраться до горной гряды.
Спустя минут тридцать, Аврора оказалась у дома Антонины. Дверь отворила Париж. Увидев Аврору на пороге, она протянула руку и затащила ее внутрь.
- Люди Федора здесь, - прошептала она. – Расспрашивают девочек и клиентов о тебе. Быстро дуй к себе. Как только сплывут отсюда, я сообщу.
Аврора кивнула и тут же рванула в свою комнату. Заперев дверь изнутри, она сползла по стене вниз и сжала голову ладонями. Как в клетке. Если они станут обыскивать дом и придут сюда… Дверь долго не выдержит. Нужно уничтожить информацию. Нужно все уничтожить, пока они не догадались.
***
Анна вела Терру окольными путями. Как только они покинули лабораторию, Терра услышала крики в стороне. Они принадлежали служащим, бегущим по склону холма вниз. Анна резко остановилась и попятилась назад, заводя Терру себе за спину.
- Вот и вся их хваленая преданность… - зашипела Анна.
- Они боятся. Нельзя их за это винить.
Следом за служащими неслись лошади. Кто-то наведался в конюшню и разогнал их.
- Пойдем, Терра. Нам в ту сторону.
Терра еще раз взглянула на поселок. Там, внизу, среди огней, освещающих темные улицы, текли пламенные ручейки, движущиеся в одном направлении с разных сторон поселка и сливающихся в одно русло большой огненной реки. Терра назвала бы это зрелище «красивым», если бы не знала, что река эта и притоки ее до краев наполнены жаждой чужой крови.
- Терра, не отставай!
- Я бегу, бегу… - шептала под нос Терра, ведомая Анной в дом блудниц этого поселка.
***
Радомир очнулся и попытался хоть что-нибудь рассмотреть в кромешной тьме. Голова его кружилась, приступ тошноты тут же вызвал рвоту. Радомир повернулся на бок и сплюнул куда-то, закашлялся, и еще раз сплюнул.
Он помнил, как шел следом за Митрофаном в дом некой Глафиры, которая с утра разродиться не могла. Свернув в переулок, Радомир заметил двоих за спиной, но среагировать не успел. Митрофан набросился на него с какой-то тряпкой и прижал ее к лицу. Знакомый запах эфира – это последнее, что Радомир помнил.
- Митрофан? – позвал он ученика. – Митрофан, ты здесь?
- Да, учитель, - раздался голос где-то совсем рядом.
- Куда ты меня притащил? И что вообще все это значит?
- Где мы, учитель, не важно. Когда заря начнет браться, я вас отпущу.
Радомир повернулся на спину. Он явно лежал на матраце. Нащупав рукой железную перекладину рядом, он понял, что лежит на кровати.
- Зажги лампу, Митрофан. Тут совсем темно.
- Нельзя. Они поймут, что неладно что-то.
- Кто поймет?
- Люди Федора. Они стерегут вас на улице. Если прознают, что вы проснулись, заставят меня вас вновь усыпить.
- А ты не желаешь меня больше травить эфиром? – едва ли не рассмеялся Радомир.
- Вы и так долго спали. Боюсь, ваши мозги могут пострадать.
- Кто приказ тебе отдал меня усыпить?
- Федор.
- А Глафира рожает или…
- Глафира разродилась на днях.
Скрип. Митрофан, кажется, встал со стула. Шаги. Три в одну сторону. Два в другую.
- Зачем Федор приказал меня до утра здесь держать?
- Чтобы вы не мешали ему суд вершить.
Радомир напрягся.
- Над кем он суд вершить собрался?
Митрофан не ответил.
- Знаешь, лучше отпусти меня, пока еще больших дел не натворил. Если с кем-нибудь из моей семьи что-нибудь случиться, ты не жилец, понимаешь?
- Я всего-то сказал ему правду. Вам меня не в чем винить.
Радомир повернулся на бок и присел. Голова продолжала кружиться.
- Какую правду и кому ты рассказал?
- Что Катерину мышьяком отравили. Я рассказал об этом Федору.
- Мы не знаем, что это был за яд. И с каких пор ты доносишь Федору обо всем, что подслушаешь в больнице?
- Вы не знаете ее, учитель. Вы понятия не имеете, что она за человек.
Радомир молчал. Он почему-то сразу догадался, о ком ведет речь Митрофан. Догадался и застыл, чувствуя, как леденеют стопы в сапогах.
- Она не достойна всего этого. Нельзя вам с дурою дел иметь, нельзя детей от нее плодить.
Радомир зажмурился и стал сжимать пальцы в кулаки.
- Мы учились с ней вместе, - продолжал Митрофан. - В один класс ходили. Тогда она другой была. Всегда в стороне держалась да помалкивала. Волосы такие длинные у ней всегда были. Медные, блестящие. Она их в косу заплетала и через плечо перекидывала. Все в школе знали, что с головой у нее непорядок. Конечно, они подтрунивали над ней, обзывали. А мне ее жалко было. На уроках ее не спрашивали, работы письменные она не сдавала. Учителя у нее контрольные устно принимали, когда не видел никто. Оставят после уроков и ждут, когда телега с провиантом приедет. В том и заключалась «контрольная». Однажды, я подошел к Авроре на перемене. Хотел ее печеньем угостить, которое мать моя ко дню рождения моего испекла. Так она смеяться надо мной стала, что мол не съели все, а выкинуть мне жалко, так я решил ее подкормить. Но она ведь не свинья, чтобы объедки подъедать? Она гоготала так громко, что вокруг нас все собрались. Остальные подумали, что дышу як ней неровно. И чем громче она смеялась, тем больше они подначивали меня. Тогда я понял, что кроме дурости в ней еще и злоба живет. Она ненавидит нас. Ненавидит тех, кто нормальный.
- Ты ей последней печенье съесть предложил? – внезапно спросил Радомир.
- Не в том суть.
- Значит, жалко тебе ее было. Потому ты объедки ей принес?
- Я не был виноват в том, что все целые печенья разобрали. Но какая разница? Я единственный к ней подошел за долгие годы!
- Над тобой смеялись всего раз. А над ней – каждый день по многу раз. Она сказала тебе правду. В глаза. Не таясь. И рассмеялась тебе в лицо в знак презрения к поступку твоему. А ты не ожидал. Даже не подумал о том, что будь она не дурой, никогда бы не понес ей предлагать объедки.
- Вы защищаете ее, потому что влюблены.
- А ты пожалел ее, потому что влюблен был.
Митрофан молчал.
- И предложи ты ей одной из первых угощение, она бы с радостью его приняла. Но ты не стал этого делать, боясь прослыть болваном, в дуру влюбленным. Потому ты сначала других накормил, а потом к ней, как к свинье, подошел.
- Она была красивой. И мне было ее жаль.
- Ты хоть сейчас не ври себе, ладно? Ты был влюблен, а она над тобой посмеялась. И ты обиду затаил. Думаю, после того случая ты подтрунивал над ней пуще остальных. И обзывал, наверное, не за углом, а в глаза, да так, чтобы остальные видели, чтобы никогда не подумали, что ты можешь любить Аврору-дуру.
Два шага. Митрофан приблизился к Радомиру.
- Я правду Федору сказал. Катерину отравили мышьяком. Франя тоже правду сказала. Она видела, как Аврора ночью из больницы выходила. Ромик вспомнил, как Аврора за ядом к нему приходила. Это она убила Катьку. Вы любите ее, потому поверить в это не можете.
- Да, я люблю ее. И знаешь, даже если бы это сделала она, я бы все равно ее защитил. Потому что люблю. Но ты, в отличие от меня, поклеп на нее возвел, чтобы в убийстве обвинить. Ты знал о мышьяке. Ты знал, за что госпожа Анна уволила Аврору. В тот день ты возле палаты Терры крутился. И все подслушал. Ты сдал ее, потому что до сих пор любишь. Потому что она в меня влюблена. Потому что интерес мой к ней заметил. И понял, что я на досужие разговоры внимания не обращаю. Что мне все равно. А ты струсил. Побоялся чувства ей открыть, потому что не хотел быть осмеянным. Ты трус, Митрофан. И теперь она моя жена. И мне принадлежит. И ночи со мной проводит. И нравится ей это. И понесет она от меня. И родит она детей мне. Здоровых детей. Потому что «дислексия» и «дебилизм» разные понятия, хоть и пишутся с одной буквы. А ты, мой бывший ученик, никогда не займешь мое место. Потому что, в отличие от меня, ты трус.