Даниэль Клугер – Искатель, 2001 №7 (страница 10)

— Приемная адвоката Клайна, добрый день.

— Добрый день. Могу ли я переговорить с господином Клайном?

— По какому вопросу?

— Меня зовут Натаниэль Розовски, я частный детектив. Господин Клайн будет защитником у одного из моих клиентов.

— Минутку.

В трубке послышалась музыка — к вящему раздражению Натаниэля, все тот же «Турецкий марш», который наигрывал его мобильный. К счастью, уже после первых тактов музыка прервалась и мужской голос сообщил:

— Слушаю вас, господин Розовски.

— Вы адвокат Даниэля Цедека, арестованного по подозрению в убийстве раввина Каплана? У меня есть основания считать, что он не совершал этого преступления.

После короткой паузы адвокат заметил безразличным голосом:

— Полиция полагает иначе. У вас есть доказательства его невиновности?

— Пока нет, — признался Натаниэль. — Я просто…

— Вы просто ищете возможность заработать, — холодно произнес господин Клайн. — Я вас вполне понимаю. Но вы обратились не по адресу, — и положил трубку.

Натаниэль ругнулся. Было ясно, что адвокат попытается представить дело как непредумышленное убийство. Это максимум. Будет упирать на тяжелое детство и криминальную юность, а также на состояние здоровья матери. Государственный защитник, понятное дело. Поскорее спихнуть и не особенно перетруждаться.

— А если я не прав, — сказал Натаниэль вслух, — заранее прошу прощения, господин Клайн. Но мне почему-то кажется, что я прав…

Он вышел в приемную. Там Офра уже болтала с престарелой посетительницей, как с лучшей подругой.

— Госпожа Цедек, — сказал Натаниэль, — к вам завтра с утра заедет мой помощник. Его зовут Алекс.

— Алекс, — повторила старуха.

— Да. Постарайтесь вспомнить все подробности жизни вашего сына в последние дни — скажем, недели за полторы.

— За полторы недели, — повторила госпожа Цедек. Она отставила в сторону чашку с недопитым чаем.

— И вот еще что, — вспомнил Натаниэль. — Если у вас найдется какая-нибудь фотография Даниэля — не очень старая, чтобы он на ней выглядел похоже, — дайте ее моему помощнику. Договорились?

Старуха кивнула и тяжело оперлась на свою устрашающую трость. Офра помогла ей подняться.

— Спасибо, девочка, — поблагодарила та. — Я обязательно познакомлю тебя с сыном. Он очень хороший мальчик, ты ему понравишься.

— Удивительное дело, — заметил Натаниэль, когда они остались одни. — Я всегда полагал, что пожилым женщинам не очень нравятся молодые девушки. Особенно такие красавицы, как ты.

Офра при последних словах подозрительно уставилась на начальника, ожидая подвоха.

— Что ты так смотришь? Ну да, ты самая красивая девушка из всех, кого я знаю, — искренне заявил Розовс-ки. — И тем не менее, старухи в тебе души не чают. Как объяснить этот феномен?

Офра прошлась по приемной походкой манекенщицы, села в кресло, освобожденное госпожой Цедек, и заложила ногу за ногу таким образом, что мини-юбка превратилась в мини-мини-юбку.

Розовски отвел взгляд.

— Означают ли твои слова, что мне в очередной раз задержат зарплату? — осведомилась Офра. — Насколько я помню, комплименты ты начинаешь говорить только в этом случае.

— Вовсе нет, — обиженным тоном произнес Натаниэль. — Я очень надеюсь, что в этом месяце нам повезет. Рабби Давид Каплан, недавно нас посетивший, объяснил, что все наши беды — от испорченной мезузы. В ближайшее время он принесет новую. И все проблемы разрешатся сами собой.

— Хочу надеяться, — сказала Офра. — Между прочим, госпожа Шломит сватала меня своему сыну. Сказала, что я похожа на его первую любовь, та была точно такой же красивой. Говорит, когда ему не удалось на ней жениться, он ни на одну девушку даже не посмотрел больше. «Но ты, говорит, совершенно особенная. От тебя, говорит, он глаз не сможет отвести. Тебя, говорит, он сделает счастливой. А ты сделаешь счастливым его!» — Офра гордо посмотрела на Натаниэля и спросила: — А кто ее сын?

— В данную минуту — арестант, — сообщил Розовски. — В прошлом — аферист, вор. Наркоман, правда, бывший. Словом, разносторонняя личность.

Идеальные брови Офры стремительно поползли вверх, а большие глаза стали еще больше.

— Но он, по крайней мере, красив? — спросила она растерянно.

— Смотря на чей вкус, — ответил Натаниэль. — Во всяком случае, бывают и похуже.

Офра вернулась за свой стол и ожесточенно застучала по клавишам компьютера.

— Мне кажется, — заявила она, не глядя на шефа, — что тебе доставляет удовольствие надо мной издеваться. В конце концов, я вовсе не собиралась знакомиться с этим типом. Но ты бы мог сказать, что он красив и богат, и я бы несколько дней помечтала о сказочном принце. Так нет, тут же все испортил! Что за характер!

— Ужасный характер, — согласился Розовски. — Отвратительный. Может, тебя хоть немного утешит то, что, по моему убеждению, преступления, за которое его арестовали на этот раз, он не совершал.

— И на том спасибо, — буркнула Офра. — Действительно, это меня очень утешит. Прямо камень с души.

До района Кфар-Барух пришлось добираться с двумя пересадками, ругая себя за то, что не сообразил попросить Маркина прежде подбросить его, а уж потом отправляться по делам. Мелкий дождь не прекращался уже второй день подряд, поэтому периоды ожидания на остановках доставляли мало радости. Такая погода случалась в Израиле нечасто — обычно дождь шел максимум в течение часа, — и всякий раз при этом Розовски испытывал легкий укол ностальгии. Очень уж все вокруг на краткий миг начинало походить на раннюю осень где-нибудь в средней полосе.

Правда, несмотря на ностальгическую романтику, стоило взять с собой зонт. Увы, к зонтам Натаниэль относился еще хуже, чем к автомобилям. Если последние могли рассчитывать на снисхождение, находясь в чужой собственности, то о первых этого сказать было нельзя: чужие зонты Розовски ненавидел с той же силой, что и свои. Его старый друг, профессор Давид Гофман, несколько раз предлагал составить список предметов, к которым Натаниэль испытывал неприязнь, и показать этот список знакомому психиатру, но Розовски не поддавался. У него-то были объяснения вполне, как он полагал, разумные. Автомобили, например, он не любил из-за нежелания ухаживать за куском мертвого железа, как за любимой женщиной; что же касается зонтов, то Натаниэль вечно либо получал в глаз чужим зонтом, либо попадал в чужой глаз своим. Прочие объекты его «фобий» и «маний» (по выражению Гофмана) и подавно не заслуживали внимания специалиста.

Так или иначе, но неприязнь к зонтам регулярно, минимум раз в год становилась причиной сильнейшей простуды. И сегодняшний случай вполне мог стать первым толчком к проявлению этой малоприятной традиции.

Автобус останавливался почти напротив синагоги. Натаниэль обрадовался, что промокнуть не успеет.

Словно для того чтобы посмеяться над ним, как раз в тот момент, когда он вышел из автобуса, дождь внезапно прекратился, и тотчас из-за мгновенно расступившихся облаков выглянуло солнце.

Розовски покачал головой и двинулся по каменной дорожке прямиком к синагогальному дворику. Дворик был невелик — примерно двадцать метров на тридцать — и немного напоминал квадратной формы колодец. С двух сторон его ограничивали стены синагоги, с третьей — трехэтажное здание официально-унылого вида. Третью сторону образовывала невысокая — ниже человеческого роста — изгородь. Калитка изгороди была распахнута. Натаниэль остановился, слушая негромкий говор находившихся здесь людей. Акустический эффект колодца превращал говор в однообразное негромкое гудение. Сыщик коснулся пальцами большой мезузы, закрепленной у калитки, и вошел внутрь.

Глазам его предстали три неравные по численности группы мужчин. Центром одной из них была скамейка у стены под причудливо изогнутым стволом акации; вторая — самая многочисленная — располагалась у входа в синагогу.

Дальний угол облюбовали двое. Их жестикуляция и чуть более громкие голоса в первую очередь привлекли внимание Натаниэля, и он направился в их сторону.

Заметив приближение незнакомого человека, спорившие — или беседовавшие — тут же замолчали. Один из них был совсем молодым парнем, в джинсах и безрукавке, наброшенной поверх темно-синей футболки, второй — мужчина лет пятидесяти, в черном костюме и черной кепке с лакированным козырьком. Из-под пиджака выглядывала теплая шерстяная безрукавка. Седая борода округлой формы, заложенные за уши локоны пейсов. Он вертел в руках большую связку ключей.

Остановившись, Натаниэль обратился к человеку с ключами:

— Мне нужен господин Дарницки.

— Я Дарницки, — ответил тот, как показалось Натаниэлю, с облегчением. Парень, щеки которого покрывала недельной давности щетина, не скрывал своего недовольства появлением незнакомца.

— Подожди, а? — предложил-приказал парень. — Мы закончим разговор, и ты подойдешь.

— А мы уже закончили, — заявил Дарницки. — Ничего рабби Элиэзер, благословенна будь его память, мне не передавал. Все. Будь здоров, Игаль, передай привет маме. Как она?

— Нормально, — нехотя буркнул Игаль. — Мы ей ничего не говорили. Ей нельзя волноваться. И вы ей ничего не говорите.

— Я не скажу, — пообещал Дарницки. — Но ведь объявления на каждом шагу расклеены, — указал он на памятные листки с именем рабби Элиэзера Каплана в траурной рамке, какие обычно извещают о чьей-либо смерти.

— С нашего дома я сорвал, — заявил парень вызывающим, как показалось Натаниэлю, тоном. — Кому надо — и так узнает. А матери нервничать незачем.