Даниэль Клугер – Гении сыска. Этюд в биографических тонах (страница 10)

Вернёмся к нашему процессу. Родственники Эратосфена обвинили Евфилета в предумышленном убийстве, никак не связанном с соблазнением жены земледельца; Евфилет же должен был доказать, что действовал исключительно в соответствии с устаревшим, но, несмотря на это, всё ещё действующим законом.

Евфилет заказал защитительную речь одному из лучших афинских логографов — Лисию. Эта речь дошла до нас почти полностью. Она и сегодня поражает не только живостью интонации, меткими психологическими характеристиками и безупречной логикой, но и скрупулёзной проработкой деталей, которая, безусловно, могла появиться только в результате добросовестно проведённого предварительного расследования (хотя, как я уже говорил, расследование не являлось целью логографа). Благодаря речи, написанной Лисием, мы сегодня можем восстановить полную картину этого убийства.

Итак, однажды к земледельцу Евфилету пришла некая старуха и рассказала, что его жена обзавелась сердечным дружком, неким Эратосфеном из дема[31] Эи.

Этот самый Эратосфен, по словам старухи, был известен как профессиональный соблазнитель. Евфилет позже узнал, что хозяйка старухи тоже оказалась жертвой сластолюбца и, чтобы отомстить, подослала старую служанку раскрыть глаза обманутому мужу. Евфилет немедленно вспомнил о некоторых подмеченных им подозрительных деталях в поведении жены — неожиданных отлучках, чрезмерном увлечении притираниями для кожи лица и краской для век и ресниц (сам он частенько работал в поле, возвращаясь очень поздно, а то и оставаясь ночевать вне дома).

Евфилет пригрозил служанке своей жены, что сошлёт её в деревню на мельницу (самая тяжёлая из всех сельскохозяйственных работ того времени), если та не расскажет ему чистосердечно об измене хозяйки. И несчастная рабыня рассказала хозяину, что, действительно, к той регулярно в отсутствие мужа наведывается молодой знатный господин по имени Эратосфен. Обманутый муж принял решение захватить распутника на месте преступления.

Каким образом? Вот что об этом рассказал на суде сам Евфилет:

«Когда служанка кончила [свой рассказ — Д.К.], я сказал: «…Смотри, чтоб ни одна душа не узнала об этом. <…> Я хочу, чтобы ты доказала мне это на месте преступления. Слов не надо, но раз дело обстоит именно так, нужно, чтобы преступление было очевидным»[32].

Как видим, Евфилет был человеком основательным и серьёзным, как и подобает греческому земледельцу. И за это дело он взялся с той же основательностью, с какой обрабатывал своё поле. При этом, как всякий человек, занимавшийся тяжёлым физическим трудом, он отличался терпением и выдержкой. Узнав в нужный момент от служанки, что любовники в очередной раз встретились, он не бросился тотчас в спальню с криком: «Умрите, прелюбодеи!» Вовсе нет:

«Я велел служанке следить за дверью, <…> молча спустился вниз и вышел из дома. Я заходил к одному, к другому: одних не застал дома, других, как оказалось, не было в городе. <…> Взяв с собой сколько можно было больше при таких обстоятельствах людей, я пошёл…»[33]

Словом, во главе целой толпы знакомых, обманутый, охваченный праведным гневом муж ворвался в спальню собственной жены, где неверная нежилась в объятьях сластолюбца Эратосфена. Можно представить себе ужас любовника, которого застали in flagranti delicto[34]. Он бросился к выходу (непонятно, на что рассчитывая), но был сбит с ног сильным ударом, нанесённым ему хозяином дома.

Евфилет тут же ловко скрутил Эратосфена, после чего тот вину свою немедленно признал (а куда денешься — при такой-то толпе свидетелей?) и только умолял не убивать его, а взять деньги. Но Евфилет был горд и неумолим: «Не я убью тебя, но закон нашего государства; нарушая закон, ты поставил его ниже твоих удовольствий…» После чего, в присутствии всё тех же свидетелей, выполнил то, что считал торжеством закона, — убил распутника.

Излагая всё это в суде, Евфилет сопроводил рассказ о самом убийстве множеством красочных деталей, касавшихся как поведения презренного Эратосфена, так и ветреной своей половины. Правда, нигде не сказал о наказании, которому была подвергнута неверная мать его детей (по закону он мог делать всё, что захочет, — и казнить, и миловать, суду не было до этого никакого дела). Затем ответчик потребовал зачитать закон, что и было исполнено, после чего вызвал одного за другим свидетелей происшествия. Свидетели подтвердили сказанное. В результате убийца был оправдан. Во всяком случае, таково мнение современных историков. Можно сказать, что Лисий блестяще справился с заказом — об этой речи уже его современники (например, Дионисий Галикарнасский) говорили как о блестящем образце судебной риторики, подчёркивая чистоту аттической речи. Нынешнему читателю перевода это оценить трудно. А вот отметить тот факт, что Лисий прекрасно улавливал различие в психологии представителей разных общественных слоёв и в данном случае блестяще вжился в роль не очень образованного, простоватого крестьянина, можно и в переводе. Не случайно нынешние историки (в частности, уже упоминавшийся академик С.И. Соболевский) отмечают, что речь для Евфилета была написана Лисием «с особой любовью».

Меня же, признаться, заинтересовали некоторые странности, связанные как с этим делом, так и с личностью истинного героя событий — Лисия. Чтобы попробовать их понять и развеять туман вокруг этого уголовного дела, познакомимся вкратце с биографией автора защитительной речи.

Лисий и его старший брат Полемарх родились в Афинах в семье Кефала, богатого торговца из Сиракуз, переселившегося в Афины по приглашению Перикла.

Однако впоследствии, в совсем ещё юном возрасте он и его брат перебрались в южноитальянскую колонию Фурии. В 412 году до н. э. они вернулись в Афины.

Время было весьма неспокойным — шла Пелопоннесская война между Афинами и Спартой. Она закончилась поражением Афин и воцарением проспартанской олигархии, известной под названием «Тирания Тридцати» (или просто «Тридцать тиранов»). Для братьев наступила весьма тяжёлая пора. Они представляли собой удобные мишени для преследований со стороны власти: убеждённые сторонники поверженной демократии, очень богатые и при этом — не полноправные граждане, «метеки», как их называли в Афинах. Неудивительно, что Лисий и Полемарх в числе десяти богатых метеков были объявлены вне закона. Лисию удалось бежать; Полемарх же был арестован и казнён, а всё имущество братьев тираны конфисковали.

Тирания Тридцати просуществовала всего лишь год — с 404 по 403 г. до. н. э.

Сразу после её падения и восстановления демократии Лисий вернулся в Афины.

И первым громким деянием его стал судебный иск против одного из тиранов, которого Лисий считал лично виновным в гибели Полемарха.

Этого бывшего тирана звали Эратосфен. Речь, произнесённая Лисием в суде, стала первой написанной им судебной речью и единственной, с которой он выступил лично. Лисий обвинил тирана в том, что тот действовал исключительно из корыстных побуждений, стремясь завладеть имуществом братьев.

Лисий проиграл процесс. Эратосфен был оправдан — возможно, по причине незадолго до того объявленной амнистии, которой подлежали «Тридцать тиранов». Правда, сама обвинительная речь ознаменовала начало популярности Лисия как логографа.

Всё это не показалось бы мне подозрительным, если бы не ещё одна деталь.

Согласно мнению историков уже нашего времени, Эратосфен-тиран, счастливо избежавший обвинения в убийстве со стороны Лисия, и Эратосфен-сладострастник, через год убитый обманутым мужем Евфилетом, — один и тот же человек!

А теперь вспомним о позиции родственников Эратосфена перед процессом против Евфилета. Они утверждали, что Евфилет заманил Эратосфена в ловушку, что убийство последнего было связано не с распутством Эратосфена, а с какими-то другими мотивами, имевшимися у Евфилета. Правда, они не смогли толком сформулировать эти мотивы и доказать обвинение.

В то же время обращает на себя внимание очень уж тщательно продуманный план наказания распутника: тут и обработка служанки-рабыни, и подготовка в два этапа необходимого числа свидетелей, и некоторые другие детали. Вспомним, наконец, замечания нынешних исследователей о том, что речь в защиту Евфилета Лисий написал «с особой любовью». Мало того: ещё современники удивлялись тому, что речи на более выигрышные темы Лисий порой писал небрежно, а эту, в защиту никому не известного простолюдина, отработал столь скрупулёзно, что называется, по высшему разряду.

Вот и получается, что всё это легко объяснимо, если только предположить, что мы имеем дело с тщательно продуманной местью. Действительно: Лисий, не сумевший добиться наказания убийцы старшего брата в открытом процессе, мог выбрать другой путь, оказавшийся более результативным. Что, если родственники убитого правы? Что, если у Евфилета, действительно, был совсем другой мотив? Разве не мог знаменитый, весьма красноречивый и уже достаточно состоятельный адвокат-логограф убедить незнатного и не очень богатого крестьянина устроить ловушку богатому распутнику? При этом, судя по репутации Эратосфена, не было необходимости всё выдумывать. Вполне возможно, что тот, и правда, наставлял рога трудяге Евфилету. В этом случае Лисий, как я предполагаю, следивший за своим врагом и собиравший о нём сведения, просто нашёл удачный момент, а затем подослал уже упоминавшуюся старуху.