Даниэль Кирштейн – Шепот Мертвого Тростника (страница 1)
Даниэль Кирштейн
Шепот Мертвого Тростника
Ночной гость
Дождь над Ханяном шел третий день. Не яростный летний ливень, что смывает пыль и приносит прохладу, а мелкий, упрямый, холодный плач осени. Он превращал столичные улицы в вязкие потоки грязи, пропитывал сыростью соломенные крыши бедняцких хижин и заставлял глухо, тоскливо барабанить по черепичным скатам домов благородных господ. Мир сузился до размытых силуэтов, до дрожащего круга света от одинокого фонаря и ощущения всепроникающего холода, что пробирался под слои одежды и селился в самых костях.
Именно в такую ночь за Юн Со-ри пришли.
Стук в ворота ее скромного дома, укрытого в дальнем, непарадном переулке, был негромким, но настойчивым. Три быстрых, отрывистых удара – условный знак. Со-ри, сидевшая при свете масляной лампы над старым медицинским трактатом, даже не вздрогнула. Она медленно закрыла книгу, провела пальцами по истертому кожаному переплету и поднялась. Ее движения были лишены суеты, в них сквозила привычка к ночным вызовам и глубоко укоренившаяся осторожность.
За дверью стояли двое в промокших насквозь дорожных шляпах, скрывавших лица. Один держал в руке фонарь, тусклый свет которого выхватывал из темноты их простые, но крепкие одежды слуг богатого дома. Они не произнесли ни слова. Молча посторонились, указывая на крытый паланкин, что чернел у самых ворот, похожий на большой угловатый гроб. Это тоже было частью ритуала. Чем меньше слов, тем меньше свидетелей.
Со-ри, накинув поверх своего простого платья темный, неприметный плащ, шагнула в промозглую ночь. Она несла с собой лишь небольшую холщовую сумку, в которой лежали не лекарства и не амулеты, а набор странных, для женщины немыслимых инструментов: тонкие пинцеты, острые иглы, несколько чистых льняных тряпиц и маленький флакон с едкой, пахнущей спиртом жидкостью.
Паланкин оказался тесным и душным. Сквозь плотно задернутые шторы не проникал ни свет, ни звук, кроме мерного покачивания и хлюпанья ног носильщиков по грязи. Со-ри сидела в полной темноте, ее спина была идеально прямой, а руки спокойно лежали на коленях. Она не знала, куда ее несут. Ей и не нужно было знать. Ее работа начиналась там, где заканчивались чужие жизни, и география не имела значения. В Ханяне ее знали не по имени. Ее знали по прозвищу, которое произносили шепотом, со смесью страха и надежды – «Призрачный лекарь». Лекарь, которого звали не к больным, а к мертвым.
Путь был недолгим. Паланкин опустился на землю с глухим стуком, и полог откинулся. Они были на заднем дворе богатого поместья. Высокие каменные стены глушили шум дождя, а архитектура дома, даже в темноте угадываемая своей правильностью и размахом, говорила о высоком статусе владельца. Ее провели через служебные постройки, по пустым коридорам, где даже прислуга, казалось, испарилась, затаившись по своим каморкам. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом мокрого камня, благовоний и чего-то еще – густого, почти осязаемого страха.
В самой дальней комнате бокового флигеля, обставленной с изящной простотой, которую могли позволить себе лишь очень богатые люди, ее ждал хозяин дома. Господин О, чиновник из Ведомства ритуалов, был бледен. Его дорогой шелковый халат был помят, а холеное лицо с редкой бородкой подрагивало от нервного тика. Он метался по комнате, заламывая руки, и его состояние было смесью горя и паники, в которой паника явно преобладала.
– Она… там, – просипел он, указывая на ширму, расписанную летящими журавлями. – Все говорят… все говорят, что она сама… от тоски. Но я должен знать наверняка. Никто не должен узнать, что ты была здесь. Никто. Понимаешь?
Со-ри молча поклонилась и прошла за ширму.
Там, на низком топчане, лежало тело. Молодая девушка, едва ли достигшая двадцати лет. Ее лицо, даже в смерти сохранившее следы былой красоты, было синюшным и застывшим в гримасе ужаса. На тонкой шее багровела страшная борозда от веревки. Рядом, на полу, валялся разорванный в спешке кусок ткани, служивший удавкой. Это была любимая наложница господина О, красавица Аран. Официальная версия, которую уже шепотом передавали друг другу слуги – самоубийство от несчастной любви, от отчаяния или ревности. Банальная, печальная и удобная для всех история.
Со-ри опустилась на колени рядом с телом. Она на мгновение прикрыла глаза, отгоняя от себя суетливое присутствие господина О, шум дождя за окном, весь этот живой, дышащий мир. Ей нужна была тишина. Абсолютная тишина, в которой могли бы заговорить мертвые.
Ее дар – или проклятие – требовал полного сосредоточения. Медленно, почти благоговейно, она сняла перчатку с правой руки. Ее пальцы, тонкие и бледные, приблизились к холодной шее девушки. В тот миг, когда ее теплая кожа коснулась мертвой плоти в том месте, где веревка оставила свой страшный след, мир для Со-ри взорвался.
Это не было видением. Это было эхо. Шквал чужих, последних ощущений, обрушившийся на нее с силой урагана.
Не тоска. Не отчаяние. Не тихая печаль самоубийцы.
Ледяной, животный ужас. Резкий, незнакомый запах мужских духов – тяжелый, мускусный, слишком дорогой даже для господина О. Ощущение грубой, жесткой ткани, зажимающей рот. Скрип половицы за спиной. Низкий, угрожающий шепот, в котором не разобрать слов, но слышна сталь. И главное – чувство не удушья, а сокрушающего давления. Чужие, сильные руки, безжалостно затягивающие петлю. Она не сама надела ее на шею. Ей помогли.
Со-ри резко отдернула руку, с шумом втягивая воздух, словно это она только что задыхалась. Сердце колотилось в груди. Она снова была в комнате, слышала дождь и испуганное сопение чиновника за спиной. Но теперь она знала.
– Это не было самоубийством, – произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом. – Вашу наложницу убили.Она поднялась, повернулась к господину О. Ее лицо было бесстрастным, как маска.
– Что?.. Что за вздор ты несешь? Кто посмел бы?.. Это невозможно! Она… она была так подавлена в последнее время…Господин О застыл. Его лицо из бледного стало пепельным.
– На ее теле нет следов борьбы, потому что она не могла сопротивляться, – так же холодно продолжала Со-ри. – Ее держали. А запах на ее одежде… это не ваши духи, господин.
– Господин… Простите, но прибыли из Королевского суда. Следователь Кан Му-ён.Именно в этот момент снаружи послышался шум. Резкие голоса, стук сапог по мокрому камню. В комнату, не дожидаясь разрешения, вошел начальник стражи дома, его лицо было полно смятения.
Имя прозвучало как удар грома. Королевский суд. Ыйгымбу. Высший следственный орган, который занимался делами государственной важности и преступлениями, затрагивающими знать. Его появление здесь означало, что дело уже вышло из-под контроля.
Дверь распахнулась шире, и на пороге появился он.
Кан Му-ён был молод, возможно, на несколько лет старше Со-ри. Высокий, статный, в безупречном синем мундире следователя, который казался сухим и чистым даже посреди этого вселенского потопа. С его мокрой шляпы, которую он держал в руке, стекали капли воды, но сам он казался высеченным из камня. Его лицо было из тех, что не забываются: резкие, аристократичные черты, умные, проницательные глаза, которые, казалось, видели все насквозь, и плотно сжатые губы, говорившие о привычке к власти и непреклонности. Он был сыном Левого советника Кана, одного из самых могущественных людей в Чосоне. И главного виновника гибели ее семьи.
Со-ри застыла, на мгновение ощутив, как ледяной холод сжимает ее сердце. Это был он. Сын ее врага. Воплощение той самой системы, которая растоптала ее жизнь.
Му-ён обвел комнату быстрым, оценивающим взглядом, задержавшись на перепуганном господине О, на теле за ширмой и, наконец, на ней. В его взгляде промелькнуло мимолетное удивление, смешанное с долей презрения. Женщина. Здесь. Ночью. Рядом с трупом.
– Следователь Королевского суда Кан Му-ён, – произнес он властным, четким голосом. – Поступило сообщение о смерти в доме чиновника О. Я прибыл для формального закрытия дела о самоубийстве.
– Повешение. Предсмертной записки, полагаю, нет? Мотив – несчастная любовь? Стандартная процедура.Он подошел к телу, бросив на него короткий, профессиональный взгляд.
– Это убийство, – тихо, но отчетливо сказала Со-ри.
– А вы, простите, кто? Местная знахарка, утешающая скорбящих господ сказками?Му-ён медленно повернулся к ней. Он смерил ее взглядом с головы до ног, оценивая ее простое, но чистое платье, отсутствие украшений, смелый, неженский взгляд.
В его голосе звучала неприкрытая ирония. Для него она была никем. Самоуверенной простолюдинкой, лезущей не в свое дело.
– Я тот, кто видит то, на что вы смотреть не желаете, господин следователь, – ответила она, вкладывая в вежливое обращение всю возможную колкость.Со-ри почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Этот человек, вся его порода, они были слепы и глухи. Они видели лишь то, что хотели видеть, что укладывалось в рамки их законов и правил. Она видела в нем бездушного, самодовольного слугу системы.
– И на чем же основаны ваши догадки, позвольте узнать? На гадании по внутренностям или на шепоте призраков?Му-ён слегка прищурился.
– На фактах, – отрезала Со-ри. – На запахе чужих духов. На странгуляционной борозде, нехарактерной для суицидального повешения. На том, что в этой комнате до сих пор витает ужас, а не отчаяние.