Даниэль Кирштейн – Право на кривизну (страница 2)

«Неэффективное управление проектом, – констатировал Кирилл, вынося свой вердикт. – Необходимо было на начальном этапе зафиксировать ключевые требования в техническом задании и утвердить их с возможностью внесения не более одной итерации правок».

Алена посмотрела на него долгим взглядом. В ее глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на боль, но тут же погасло, сменившись безграничной усталостью. «Да, – тихо сказала она. – Техническое задание. Конечно». Она подошла и обняла его. Ее тело было напряжено. Кирилл неуклюже похлопал ее по спине, как делал это, когда нужно было выразить участие. Его сенсоры регистрировали тепло ее тела, запах ее волос, легкую дрожь, но система не могла обработать эти данные, перевести их в понятную ему категорию. Для него это был просто тактильный контакт, предусмотренный социальным интерфейсом.

«У меня для тебя кое-что есть», – сказал он, отстраняясь. Ему нужна была дистанция, чтобы восстановить контроль над пространством. Он подошел к комоду, единственному предмету мебели из темного дерева, и выдвинул верхний ящик. Внутри, в специальном ложементе из серого бархата, лежала черная матовая коробка. Идеальный куб. Никаких лент, никаких бантов. Сама форма была украшением. Он взял ее двумя руками, ощущая приятную тяжесть, и протянул Алене.

Она приняла коробку с легким удивлением. «По какому поводу?»

«Без повода. Я увидел его и подумал, что он соответствует твоей эстетике». Ложь. Он не думал о ее эстетике. Он увидел объект, который показался ему конструктивно совершенным, и решил, что владение таким объектом доставит ей то же рациональное удовольствие, что и ему.

Алена провела пальцем по острой грани куба. Медленно, почти нехотя, она сняла крышку. Внутри, на черном фоне, лежал браслет. Это не было ювелирное изделие в классическом понимании. Это был архитектурный объект в миниатюре. Тонкая, жесткая дуга из матового черненого титана, пересеченная по центру идеально отполированным диском из цельного обсидиана. Никаких камней, никаких узоров. Чистая геометрия. Застежка была скрытым магнитным замком, который срабатывал с сухим, точным щелчком.

«Это…», – начала она, и ее голос дрогнул.

«Это новый датский дизайнер, – пояснил Кирилл, входя в режим презентации. – Он работает на стыке минимализма и брутализма. Титан обеспечивает легкость и прочность, а обсидиан – это вулканическое стекло, идеальная природная форма. Обрати внимание на соединительный узел, он фрезерован из цельного куска, никаких швов. Безупречная работа».

Алена молчала, глядя на холодный, темный объект в коробке. Затем она медленно подняла на него глаза. Она не улыбалась. Ее взгляд был абсолютно прозрачным, и в этой прозрачности Кирилл на мгновение увидел отражение своего собственного стерильного мира, своей пустоты. Это ощущение длилось долю секунды и тут же было классифицировано как аномалия.

«Спасибо, Кирилл», – сказала она наконец. Ее голос был ровным и тихим, как гладь воды в безветренный день. Она достала браслет и защелкнула его на своем запястье. Он выглядел чужеродно на ее теплой коже. Как красивый, высокотехнологичный датчик. Или бирка. «Он… очень современный».

«Я рад, что тебе понравилось», – сказал Кирилл, регистрируя ее слова благодарности. Задача «вручить подарок» была выполнена успешно. Результат «положительный» был зафиксирован. Он не заметил, как она, говоря это, отвела взгляд. Не заметил, как ее пальцы другой руки сжались в кулак. Он видел лишь внешнюю оболочку событий, считывал формальные ответы, не имея программного обеспечения для анализа того, что скрывалось за ними. Он стоял в центре своего идеального, упорядоченного мира, в метре от самой большой переменной в своей жизни, и чувствовал лишь одно – удовлетворение от хорошо выполненной операции. А тяжелая, густая тишина, заполнившая пространство между ними, была для него лишь фоновым шумом. Нормой. Порядком.

Пространство для переговоров было спроектировано кем-то, кто понимал язык власти. Переговорная комната на сорок втором этаже башни «Федерация» была сама по себе аргументом. Она не кричала о богатстве, она транслировала его как фоновое излучение. Огромный овальный стол из цельного слэба редкого темного гранита, отполированного до такой степени, что в нем, как в черном озере, отражались безликие силуэты и холодный свет потолочных панелей. Стены из тонированного стекла открывали панораму города, который с этой высоты казался не живым организмом, а идеально выполненным макетом. Воздух был стерильным, прохладным и неподвижным, его температура поддерживалась с точностью до половины градуса. Кирилл чувствовал себя здесь не гостем, а системным администратором, получившим временный доступ к центральному серверу. Он одобрял это место. Оно было логичным.

Напротив него сидели представители «Стратос-Капитал», заказчики проекта «Вектор». Их было трое, и для Кирилла они представляли собой классическую триаду принятия решений. Справа – Воронов, Семен Григорьевич. Человек старой закалки, переживший три экономических кризиса и сохранивший не только активы, но и глубинное недоверие ко всему, что нельзя было измерить в тоннах или кубометрах. Его массивное тело, облаченное в консервативный костюм, казалось вросшим в кресло. Он молчал, и его молчание было плотнее и весомее, чем слова других. Он был «физиком», центром масс.

Слева – Левин, Игорь. Моложе на поколение, продукт эпохи MBA и TED Talks. Худой, энергичный, в дорогом костюме без галстука. Он отвечал за идеологию, за «вижн», за то, как проект будет выглядеть в глянцевых журналах. Он говорил о синергии, экосистемах и новом пользовательском опыте. Для Кирилла он был «лириком», отвечающим за графический интерфейс системы.

Между ними, словно буферный элемент, сидел юрист – безликий мужчина с папкой и выражением вечной озабоченности на лице. Он был брандмауэром, его функция – находить уязвимости.

Кирилл был в своей стихии. Это была не коммуникация, а сражение двух систем. Их система была построена на интуиции, опыте и размытых формулировках. Его – на чистых данных. Он не презентовал. Он вскрывал их возражения, как хирург вскрывает грудную клетку – точно, холодно, без единого лишнего движения. Его планшет был его скальпелем. Одним движением пальца он выводил на огромный экран трехмерную модель здания, вращал ее, показывая инсоляцию в разное время суток. Другим – открывал детализированную смету, где стоимость каждого квадратного метра композитных панелей была обоснована сравнительным анализом предложений от восьми поставщиков.

«Мы видим, – начал Левин, жестикулируя так, словно дирижировал невидимым оркестром, – что общая концепция… она впечатляет. Это смело. Но нас беспокоит, что эта смелость может вылиться в дополнительные расходы. Стекло. Так много стекла. Это и вопросы безопасности, и теплопотери…»

Кирилл позволил ему закончить. Он сделал паузу, давая иррациональным страхам клиента повиснуть в кондиционированном воздухе. Затем он коснулся планшета. 3D-модель сменилась тепловой картой здания.

«Вы говорите о теплопотерях, Игорь. Посмотрим на цифры, а не на ощущения. – Его голос был ровным, лишенным эмоций, как у диктора, зачитывающего биржевую сводку. – Стекло, которое мы используем, – это триплекс с аргоновым заполнением и низкоэмиссионным покрытием. Коэффициент теплопередачи – ноль целых шесть десятых ватта на метр-квадрат-кельвин. Для сравнения, стандартная кирпичная кладка в сорок сантиметров, которую вы считаете "надежной", имеет коэффициент около ноля целых восьми десятых. То есть моя стеклянная стена на двадцать пять процентов "теплее" вашей кирпичной. Вот расчеты по энергоэффективности на отопительный сезон. Экономия на отоплении за первые пять лет эксплуатации полностью окупает разницу в стоимости материалов. Это не расходы. Это инвестиция».

Левин моргнул, его поток красноречия иссяк, столкнувшись с плотиной из цифр. Он посмотрел на Воронова. Старик до этого момента не проронил ни слова, лишь буравил Кирилла тяжелым взглядом. Теперь он заговорил. Его голос был низким, с легкой хрипотцой.

«Инвестиции – это хорошо, – прогудел он. – Но я вижу другую проблему. Фундамент. Вы предлагаете плитный фундамент с использованием самоуплотняющегося бетона марки B60. Это дорого. Мои инженеры говорят, что для данного типа грунта достаточно ленточного фундамента на марке B45. Это экономия в… – он заглянул в свои бумаги, – почти в восемь процентов от стоимости нулевого цикла».

Это был главный удар. Аргумент от «старой школы», апелляция к опыту и экономии. Левин и юрист напряглись.

Кирилл снова сделал паузу. Он не полез в планшет. Он посмотрел прямо на Воронова.

«Семен Григорьевич, ваши инженеры правы. Ленточный фундамент на B45 будет достаточен. Он выдержит расчетную нагрузку. Слово "достаточен" – ключевое. Он будет работать на пределе допуска. Теперь позвольте объяснить, почему ваше "достаточно" обойдется вам дороже моего "избыточно". – Он снова коснулся экрана, и на нем появился график. – Вот отчет геологических изысканий, который мы заказывали дополнительно. Не стандартный, а углубленный. На глубине двадцати метров залегает пласт водонасыщенного суглинка. Ваши инженеры его не учли, потому что стандартное бурение идет до пятнадцати. Это означает, что через семь-десять лет, после нескольких циклов заморозки-разморозки, возможна неравномерная просадка грунта. На ленточном фундаменте это даст микротрещины по фасаду. Их ремонт, который ляжет на вашу управляющую компанию, в течение трех лет съест всю вашу восьмипроцентную экономию. Мой плитный фундамент из B60 распределит нагрузку абсолютно равномерно и нивелирует любую возможную просадку. Я продаю вам не просто здание. Я продаю вам нулевые эксплуатационные расходы на капитальный ремонт фундамента в течение пятидесяти лет. Вы экономите не восемь процентов сейчас, вы теряете сто пятьдесят процентов в перспективе десяти лет».