Даниэль Кельман – Светотень (страница 30)
— Молока? — спросила Эльза Буххольц.
— Пожалуйста, — сказала Мария Лотропф.
— Что же я за растяпа! — воскликнула Эльза Буххольц. — Это вы все время так и пили кофе без молока, я его забыла принести из кухни. Что же вы не сказали?
Она выбежала.
— Я всегда пью черный, — сказала ей вслед Гритт Боргер.
— А зря, — сказала Хайдрун Хипплер. — Это вредно для желудка.
— Я вообще-то обычно чай пью, — сказала Мария Лотропф. — Все больше мятный.
— Я мятный не люблю, — сообщила Гритт Боргер.
Хозяйка вернулась с молочником и сверкающей сахарницей.
— Красивая какая! — воскликнула Гритт Боргер. — Богемская?
Труда присмотрелась к сахарнице. Она действительно была хороша; крошечное отражение окна сияло посреди искусно гравированного орнамента. «Очень изящная. Тоже из той антикварной лавки?»
— Давайте вернемся к стилистике Карраша, — ответила Эльза Буххольц. — Не кажется ли вам, что по сравнению со «Шмидеке» он проще строит фразы?
— Я ровно такую сахарницу уже видела, — сказала Гритт Боргер. — Но не здесь, а в гостях у… Точь-в-точь такую же!
— Мне кажется, на него сейчас очень влияет Фаллада, — сказала Эльза Буххольц.
— Когда Карраш в «Вымпеле» писал о Куршской косе, это было сильнее, живее, — сказала Мария Лотропф. — Надо писать о том, что знаешь.
— Шекспир в Италии тоже не был, — сказала Хайдрун Хипплер. — А как вам финал, дорогая Гертруда?
Труда сглотнула, подняла на секунду глаза к потолку и ответила: «Финал хорош».
— Но чем именно хорош?
Прошлым вечером Труда заснула над последней главой и понятия не имела, чем заканчивается «Звездная скрипка». «Композиция. Как он все подготавливает и потом… подводит к развязке. Хороший финал». Она поколебалась и добавила: «И так было приятно, что молодые влюбленные в итоге все же счастливы вместе». Риск был невелик. Если в такой книге встречаются молодые влюбленные, то они непременно должны быть счастливы вместе.
— А что вы скажете о последнем предложении?
Труда потянулась к столику, откусила от своего ломтика пирога и беспомощно развела руками — не может же она говорить с полным ртом.
— Хенни, вы не почитаете нам вслух? — попросила Эльза Буххольц.
Хенни Портен раскрыла книгу, заглянула внутрь, полистала, подумала, пролистала еще вперед, потом назад и выбрала место. Помолчала секунду, потом зазвучал ее хорошо поставленный тембр: «
Хенни Портен замолчала. Читала она хорошо, высоким, но звучным голосом, делая интересные паузы, а фраза «ты любишь его, дитя мое» вырвалась как вздох.
— Это было прекрасно, — сказала Эльза Буххольц.
— Никогда не забуду, — сказала Гритт Боргер, — как наша милая фрау Портен играла в «Одиноком пути» Шницлера. Когда это было?
Актриса пожала плечами.
— Помню, что в Вене, в театре в Йозефштадте — кажется, Отто Премингер ставил, нет?
— Гритт, довольно! — воскликнула Эльза Буххольц. — Остановитесь наконец, право! Вечно вы отвлекаете, прыгаете с пятого на десятое, вначале какая-то сахарница, теперь Шницлер, каждый раз вещи, которые никоим… Нет, вот не отвечайте ничего, пожалуйста, раз в жизни просто помолчите!
Гритт Боргер сидела с открытым ртом. Ее щеки покраснели, взгляд метался с лица на лицо. Все остальные опустили глаза.
— Такой клуб, как наш, должен быть основан на согласии, — продолжила Эльза Буххольц. — На гармонии. И если ее нет… Дорогая Гритт, при всем уважении, может быть, нам стоит пока что продолжить без вас.
Никто не говорил ни слова, пока Гритт Боргер непослушными руками открывала сумочку, доставала вышитый платок и вытирала слезы.
Потом она встала, шурша платьем. Нос на ее круглом лице выглядел удивительно маленьким и острым. Она прижала сумочку к груди и вышла мелкими шажками. Остальные сидели без движения, слушая, как она снимает в коридоре пальто с вешалки, как открывается и закрывается дверь квартиры.
— Мне кажется, Карраш замечательно описывает скрипача Фрица, — сказала Мария Лотропф. — Такой одаренный, такой пылкий. Его прекрасные отношения с матерью.
— Это верно, — сказала Эльза Буххольц. — Правда же, дорогая Гертруда?
Труда кивнула.
— Как замечательно, что вы вступили в наш круг! Предвкушаю совместное чтение.
— И я предвкушаю, — сказала Труда. Очевидно, ей удалось сдать экзамен.
— Надо, кстати, будет договориться, что мы будем читать после «Скрипки». Может быть, на этот раз —
— У меня есть предложение!
— Конечно, дорогая Хайдрун, но может быть, в этот раз… другого писателя?
— Ах. — Хайдрун Хипплер подняла брови. — А я как раз хотела предложить «Историю семьи Ундов». Книгу, за которую Карраш снискал одобрение влиятельнейших инстанций!
— Понимаю, — сказала Эльза Буххольц. — Но может быть, мы могли бы… Есть и другие писатели, которые тоже снискали.
— Конечно, — резко сказала Хайдрун Хипплер. — Есть и другие! Как же не быть!
— Вы же знаете, как мы ценим… Уверена, что и этот роман… Я не сомневаюсь.
Хайдрун Хипплер вздохнула.
— И потом, не мне решать. Во всяком случае не мне одной. — Эльза Буххольц с деревянной улыбкой посмотрела на остальных. Лицо ее было белым. — Может быть, проголосуем?
Тихий вечер
По пятницам всегда давали рыбу. Просыпаешься в пятницу, говорил профессор Штельцнер, и сразу настроение дурное, потому что ведь знаешь — опять будет эта горькая, разваренная рыба. В другие дни кормят терпимо, говорил он, не то чтобы вкусно, но все же и не отвратительно! Беда в том, что эти другие дни существуют только в теории, а когда пытаешься сообразить, какой в пансионате «Тихий вечер» день недели, то каждый раз оказывается пятница, и вот уже перед тобой эта отвратительная рыба, так ведь?
Его соседка, фрау Эрика, кивнула, выражая нечто вроде согласия. К ней недавно приезжал сын, режиссер, но она приняла его за мужа, а внука, который тоже приехал, за сына. Оба пытались устранить недоразумение, но безуспешно. Если это внук, спросила она, то почему он в униформе?
Гитлерюгенд, ответил сын.
Это еще что такое, спросила она, война же закончилась, и кайзер умер, но тут же, не дав ответить, задала другой вопрос: отвезут ли ее теперь наконец домой; а когда сын сказал «еще нет, мама, здесь ведь о тебе хорошо заботятся», очень рассердилась, и тогда они ушли, только до этого их еще остановил профессор Штельцнер: «Вы же человек известный, герр Пабст, вы не могли бы куда-нибудь подать жалобу на то, что в этом пансионате всегда пятница и всегда рыба?»
Известный режиссер в самом деле обещал помочь, поцеловал мать в щеку и вместе с мальчиком, которого она считала своим сыном, то есть им самим, заторопился на поезд обратно в Мюнхен, где он снимал фильм; он пытался пересказать действие матери, что-то об актрисе и театре двести лет назад, но та очень взволновалась и расстроилась и рассердилась, что он занимается такими непристойностями, и успокоилась только через некоторое время после их отъезда.
Потом, как и каждый день, няни-француженки отвели всех обитателей пансионата из салона в столовую. В открытые окна влетала пыль стройплощадки и, как обычно, слышался остервенелый стук молотков. Франсуаза всегда особенно деликатно поддерживала под локоть, нежно, но уверенно помогая сохранить равновесие. Профессор Штельцнер как-то поблагодарил ее за это, но она только помотала головой, с ними ведь не разрешалось разговаривать. Как-то недавно — тоже в пятницу, конечно — Франсуаза расплакалась и на вопрос, что случилось, сказала, что скучает по детям. Фрау Эрика, не одобрявшая сентиментальности, попросила ее взять себя в руки и выпить стакан воды: это почти от всего помогает.
И вот они сидели в столовой, где вечно стоял горьковатый запах, и кухарки, Ольга и Катка, вносили рыбу. Возможно, их уже звали не Ольга и не Катка — это всегда были одни и те же две женщины, но каждые пару недель у них менялись лица, а вместе с лицами и имена. Профессор Штельцнер понимал, что мало смысла спрашивать фрау Эрику или ее соседок по столу, могут ли они вспомнить хоть один день, не оказавшийся пятницей: сидящие рядом с Эрикой дамы, графиня и вдова коммерции советника, были еще менее способны поддержать разговор; с памятью в пансионате «Тихий вечер» у всех было плохо.
С Франсуазой запрещено было вступать в разговор, но за нарушение полагался лишь строгий выговор. А вот заговаривать с Ольгой и Каткой было действительно нельзя. Общение с вестарбайтерами было терпимым прегрешением — но никак не с остарбайтерами, что работали на кухне и убирали пансионат. Исключений быть не могло. При невыполнении этого запрета, сказал заведующий «Тихого вечера» Визингер, не только остарбайтерам грозит отправка, но и сами пациенты могут быть изгнаны из пансионата, а то и что-нибудь похуже. Этого никто не хотел, особенно чего-нибудь похуже, и поэтому все, даже те, кто забыл все остальное, всегда помнили это правило и так строго его держались, что Ольга и Катка двигались по залу словно невидимки, словно привидения.