Даниэль Глаттауэр – Рождественский пёс (страница 19)

Величественным жестом расположив левую руку перед грудью и образовав из ее пальцев воронку, читающий Аурелиус водрузил в нее локоть правой руки, указательный палец которой застыл в нескольких сантиметрах от слегка наклоненного в сторону виска, в то время как большой палец покоился в ямке подбородка. На сосредоточенном лице читающего Аурелиуса, казалось, застыла гримаса боли. Это был образ человека, который читает, чтобы мыслить, и которому мышление неизбежно должно причинять боль, поскольку его мозг уже до отказа набит знаниями и житейской мудростью.

Итак, он читал газету — а это всегда была самая огромная газета, какую только можно купить, — и новые взгляды и точки зрения непрерывным потоком лились в его уже переполненные информацией ганглиозные клетки…[14] Эту претерпеваемую Аурелиусом муку, эту гримасу боли можно было видеть невооруженным глазом. Облегчить свои страдания он мог лишь одним способом — поделиться познаниями со слушателями, рассказать им немного об окружающем их мире. Однако приемная офтальмологической клиники была не самым подходящим местом для восполнения пробелов в знаниях духовно недоразвитой публики. Поэтому он читал про себя, молча страдая от избытка мудрости, и ждал своей очереди на прием.

Катрин, конечно же, знала, что он пришел ради нее. С тех пор как между ними все кончилось — то есть с тех пор как Катрин стало ясно, что между ними ничего не начнется, — он приходил каждые две-три недели. Сначала он предварял свои визиты невербальными сообщениями в виде темно-красных роз, доставляемых посыльным ей на дом, чтобы на следующий день преподнести еще более оригинальный сюрприз, лично засвидетельствовав ей свое почтение. Но после того как Катрин два раза подряд оказалась «к сожалению, не одна» и не пустила его дальше переговорного устройства, он изменил тактику и стал являться в клинику доктора Харлиха. Для него это обернулось несомненным преимуществом, которое заключалось в том, что здесь ей приходилось смотреть ему прямо в глаза, говоря:

— Аурелиус, ты знаешь, я к тебе очень хорошо отношусь, но между нами ничего быть не может.

За это он платил через больничную кассу.

Роман с Аурелиусом закончился ровно год назад (продлившись одиннадцать дней). Они познакомились в торговом центре «Юг». Санта-Клаус, раздававший посетителям рекламные ваучеры, свалился с ног. Дети смеялись, взрослым тоже понравился веселый рекламный трюк. Катрин склонилась над лежавшим на полу Санта-Клаусом и сняла с него искусственную бороду. В нос ей ударил крепчайший запах рома. Санта-Клаус был мертвецки пьян и не подавал признаков жизни.

— Здесь есть врач? — крикнула Катрин в удивленно-возмущенную толпу.

Врача не оказалось. На ее призыв откликнулся лишь красавец мужчина с золотисто-коричневым цветом кожи, в темно-сером пиджаке, светло-сером жилете, в сорочке в бело-серую полоску и черно-сером зимнем пальто — все, по крайней мере, от Версаче (кроме цвета кожи, приобретенного в солярии). Это был Аурелиус.

Он приподнял голову Санта-Клауса, Катрин похлопала его по щекам. Аурелиус сделал незадачливому псевдосвятому искусственное дыхание, Катрин проверила его глаза. Через десять минут они привели его в чувство; еще полчаса им потребовалось, чтобы поднять его на ноги и прислонить к стене. После этого ассистент пригласил ассистентку на бокал шампанского.

На следующий вечер он приобрел два билета на концерт. На третий день он повел ее в театр. После театра, за бутылкой выдержанного марочного шампанского он показал ей несколько комнат своего пентхауса общей площадью двести квадратных метров. От удивления Катрин раскрыла рот и захмелела. Он не воспользовался ситуацией, хотя она ничего не имела бы против. Он отвез ее домой и откланялся перед дверью подъезда, хотя она не стала бы возражать, если бы он изъявил желание подняться к ней. Он поцеловал ей на прощание руку, хотя Катрин случалось принимать поцелуи и в менее подходящие моменты. «Это может перерасти в любовь», — подумала она.

Когда Шульмайстер-Хофмайстеры услышали об Аурелиусе, они не поверили своим ушам. Это было в четвертый вечер.

— Пока еще рано строить прогнозы, — сказала Катрин по телефону.

— Золотце, а что он собой представляет? — спросила мать, близкая к инфаркту.

— Мама, что он собой представляет, я расскажу тебе потом, а пока я скажу, что он имеет.

И она перечислила то, что составляло его движимое и недвижимое имущество. Ей самой это было безразлично. Ну, максимум — приятно. Но она знала, в какой зависимости в глазах ее родителей находилась ее ценность (а значит, ценность родительского вклада в ее воспитание) от материального благополучия потенциального зятя. Через пять минут трубку пришлось взять отцу. Матери понадобились обе руки — для благодарственной молитвы к Создателю.

В пятый вечер, в самом дорогом и изысканном ресторане города, за медальонами из косули, четвертым блюдом дегустационного меню, Аурелиус объяснился Катрин в любви. Во-первых, он объяснил ей, что такое любовь. (Употребив множество таких выражений, как «семейный уют», «как за каменной стеной», «шагать по жизни рука об руку», «верность до гроба», «своевременная забота о собственной старости», «генеалогическое древо» и «совместное наследство». Понятие «секс» в его определение любви не входило.) А во-вторых, сообщил, что любит ее.

— А не рано ли еще говорить об этом? — спросила Катрин, радуясь в душе предстоящему сложному десерту.

— В любви не бывает понятия «рано» или «поздно», — ответил Аурелиус, после чего в течение десяти секунд тщательно вытирал губы салфеткой. — Либо она есть, либо ее нет. — Он поднял подбородок, так что спинка его носа оказалась параллельно крышке стола, взял Катрин за обе руки и торжественным шепотом произнес: — И она есть!

В этот вечер они еще долго сидели перед одним из двух его каминов, совместно глядя на огонь. При этом он рассказывал ей о разных частях света. Она с интересом слушала и сама говорила лишь в случае крайней необходимости. Например, во время беседы на тему «бедные и богатые». Он считал, что трудолюбивому человеку в этом мире бедность не грозит. Катрин, не желая разрушать атмосферу гармонии и согласия, привела лишь пять примеров, доказывающих обратное, и назвала несколько африканских стран. В конце концов они сошлись на том, что бедность не грозит трудолюбивому сыну миллионера.

Разница во взглядах обнаружилась и относительно вопроса о внебрачном сексе. Речь о нем зашла в шестой совместный вечер, когда Аурелиус сделал ей официальное предложение руки и сердца. Катрин рассмеялась полукокетливо-полуиронично (с одной стороны, она была польщена, с другой — растеряна) и ласково сказала:

— Ты с ума сошел! Мы ведь даже еще не спали друг с другом.

В том-то и дело, сказал он, именно поэтому он с нетерпением ждет первой брачной ночи.

— Я не могу дождаться этого момента!.. — признался он с искренним выражением лукавства в глазах.

— В ближайшие два года я точно не собираюсь замуж, — ответила Катрин как можно более ласково — насколько это позволял смысл сказанного.

Аурелиус прокашлялся и сунул руку во внутренний карман пиджака, словно хотел достать свой календарь.

— Ну, как говорится, утро вечера мудреней, — ответил он с благородно-сдержанной обидой в голосе и мужественно улыбнулся.

Когда Катрин набрала в легкие воздуха, чтобы спросить, нельзя ли ей переночевать у него, он сказал:

— Ты позволишь мне проводить тебя домой?

— Это было бы очень мило с твоей стороны, — ответила она.

Прощаясь, он вдруг поцеловал ее в губы. Вернее, поцелуем это назвать было трудно, но направление было верным.

Катрин не могла не признаться себе, что ситуация получалась более чем занятная и что Аурелиус своей «первой брачной ночью» добился гораздо большего, чем всей своей врожденной философией и унаследованным комфортом. У нее так и чесались руки соблазнить его. Вернее, у нее чесались руки сделать так, чтобы у него самого зачесались руки соблазнить ее. Это стало ее программой действий на ближайшие вечера, с шестого по десятый. Ничего серьезного — скорее просто развлекательная программа. При выборе подходящих для этой цели туалетов ей впервые бросилось в глаза, сколько предметов гардероба она приобрела не для себя самой.

Одним словом, вскоре Аурелиус уже не знал, куда ему девать глаза и руки. Он совершенно растерялся. Он выдавал теперь только полумудрости, он был настолько оглушен телесными провокациями Катрин, что обрывал свои теоретические выкладки на полуслове. Он откладывал в сторону даже самые большие из крупноформатных газет, чтобы пожирать ее глазами. Он с маниакальной страстью и ненасытностью гладил ей руки. Он каждые две секунды посылал ей воздушные поцелуи. Он боготворил ее.

Теперь он сам ежедневно предлагал ей переночевать у него. (А она ежедневно соглашалась.) Когда она раздевалась, он отворачивался. В постели дело ограничивалось бурными объятиями. Он, правда, сопел, стонал и вздыхал, но никогда не терял над собой контроля и не отпускал тормоза своих принципов. А она была слишком горда, чтобы самой, вручную отключить его тормоза. (Хотя достаточно было одного-единственного движения.) Она молча смотрела на его добровольные муки и наслаждалась этим зрелищем. Это тоже была эротика. Это тоже был секс. «Это тоже может быть любовью или перерасти в любовь», — думала она.