Даниэль Брэйн – Все против попаданки (страница 4)

Пытаясь понять непонятное и объять необъятное, я провела — позволила чужому подсознанию провести — девушек в небольшую комнатку, где удушливо пахло чем-то, похожим на ладан, но менее сладким — я бы сказала, что так могла пахнуть дорогая туалетная вода унисекс. Ничего лишнего, кроме тлеющей жаровни — подобия мангала с углями и решеткой, на которой были набросаны почти сгоревшие уже травы, видимо, они и издавали такой запах, крепкого деревянного стола с ящиком, такого же массивного стула, покрытого синей тканью. На столе стояла небольшая статуя все той же женщины, которой я помолилась — на этот раз был гипс или нечто похожее, и лежали с краю плотные листы бумаги. На изящной деревянной резной стойке примостилась серебряная чернильница и рядом — гусиные перья.

Я села, девушки остались стоять. Не самое успешное начало разговора, но посадить их было некуда, а если бы я начала метаться в поисках подходящего места, вряд ли сделала бы лучше себе. И так я с трудом скрываю растерянность. 

— Расскажите, как вы попали сюда.

Мне нужно сравнить то, что я знаю, и то, что творится здесь. История повторяется, но работает ли это правило в разных… мирах? Разные миры — мне такое не пришло бы в голову даже в бреду. Не мое это было — выдумки, фантазии, сказки кончились примерно в то время, когда я пошла в первый класс.

— Консуэло. Сначала ты.

И все же — как мне это поможет? Возможно, никак, но опасно спешить с выводами.

— Как будто вы не знаете, сестра, — с вызовом ответила Консуэло. — Дядя выгнал меня с сестрами и братом на улицу, когда разорился и нечем стало кормить сирот. «Найдешь как прокормить», — так он сказал, а что дом отцовский и деньги материны…

— Стой! — я воздела руки вверх и тут же прикусила губу. В момент сестра Шанталь оказалась побеждена юристом. — Расскажи подробнее.

Консуэло посмотрела на меня задумчиво, натянула на лоб чепец, который и до драки съехал на затылок, и после этого демонстративно оглянулась на Лоринетту. Та была без головного убора — это что-то должно было означать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Матушка моя — дочь богатого купца, брат ее, Альфонсо, сын моей бабки от второго брака, а может, и не брака даже, — не слишком охотно пояснила Консуэло. — А отец мой — господин Гривье, был стряпчим. Я грамотная!

Сказала она это так, что я не стала скрывать удивления. Стало быть, грамота — удел не каждого здесь. Что же… 

— И твой дядя взял над тобой и твоими сестрами и братом опеку после смерти родителей? — прозвучало для монашки, наверное, слишком заумно, но Консуэло все поняла.

— Да, сестра, — кивнула она. — Но когда дядя разорился, только дом и остался. И тот в залоге. И он выгнал нас, у него своих детей шестеро.

— И сколько ты… побиралась на улице? — Побиралась ли или Лоринетта права? Но Лоринетта молчала, потупив взор. Не хотела перебивать меня или ждала подходящий момент, чтобы вмешаться.

— Три года без малого, сестра, — отозвалась Консуэло с нескрываемой гордостью и вздернула голову, ни дать ни взять королева. В первую секунду я опешила, но сразу же поняла, что гордится она не тем, что была бродяжкой, а тем, что сумела на улице выжить. Возможно, выжили и ее сестры и брат. Спрашивать об этом было пока преждевременно. — Пока стража не поймала меня и не притащила сюда. Ох, как я обрадовалась. Можно честно работать и иметь над головой крышу, а на столе — горячую похлебку. И ведь есть еще и детский приют для Терезы, Микаэлы и Пачито.

— А ты? — спросила я у Лоринетты. История Консуэло была незатейлива и ужасающе несправедлива. Где-то рядом должно стоять побиение камнями и закапывание по плечи в землю, но о чем было говорить? — Хочешь сбежать, так почему не уйдешь?

— А кто меня отпустит, сестра?

Консуэло хихикнула, я нахмурилась и погрозила ей пальцем. Странно, но жест, который мог устрашить разве что трехлетнего малыша, сработал. Авторитет монахини? Авторитет церкви?

— Ты же не пленница, Лоринетта. Хочешь уйти — иди.

— Да лучше падшей, сестра, чем отсюда в мир! — выкрикнула Лоринетта. — А то не знают, кто отсюда выходит? Такие вон, как она! — Она ощерилась, полуобернулась к Консуэло, но нападать не стала. Может, боялась осквернить святое место, мы все-таки были не в прачечной, а может, не хотела снова получить трепку. Но я была права, что она не угомонилась, а лишь на время затаила злость. 

У этих девушек была странная, непонятная мне вражда, и вражда серьезная.

— Те, кто искупает грех благочестивым трудом? — я «выпустила» на волю сестру Шанталь. Вопрос экономического порядка. То, что насельницы работают как проклятые, понятно, то, что в стирке вроде бы нет греха, ясно тоже. Не все так просто? — Зайдя под крышу Пристанища Милосердной, вы оставляете суету и прах.

Красиво сказано, жаль, не мной, подумала я. Что дальше? 

— Как ты здесь оказалась, Лоринетта?

— Отец отправил. 

— Был повод?

Я смотрела выжидающе, Лоринетта мялась, Консуэло не скрывала злорадной улыбки. Одно я узнала — если мне Консуэло не лжет: здесь, как и в моем мире, угодить в подобие ада на земле можно было уже за то, что ты наследница или можешь сожрать лишний кусок. Консуэло могла и врать, как врали — чаще недоговаривали и скрывали — клиенты юриста Елены Липницкой. И я позволила себе принимать все лишь как некую информацию, с которой предстояло еще работать и не один раз перепроверять. 

— Не было повода, — наконец изрекла Лоринетта. — Ни у кого его тут нет. А эта черномазая врет все, она богемка обычная, еще и гадать умеет.

— Что?

— Что-о?..

Мне стоило сдержаться. Мне стоило загнать сейчас как можно глубже свою истинную натуру, которая вмиг могла меня погубить. Мне хватило каких-то десяти минут обрывистого разговора-допроса, чтобы понять: от наследницы — допустим, что Консуэло не лжет — до бесправной прачки всего пара шагов. Монахине или даже послушнице не пристало так ржать, как ржала я сейчас — до слез, покатившихся градом, до спазмов в животе. Это все «ведьма», та самая мошенница, которая «прокляла» меня, все дело в ней. Не верила я в проклятия, но подоплека бреда стала ясна.

И все же нужно было как-то выкручиваться.

— Сестра? — вытянула шею Консуэло, на всякий случай отступив на шаг назад.

— Гадание, — проговорила я, махнув рукой. — Не поминайте сие в этих стенах. Удел ярмарочных бродяг и глупых баб, золотящих им руки. Что говорит Святая Книга о гаданиях?

Хмурить брови у меня выходило отлично.

— «Неправедно пришедшее да будет отдано Милосердной», — выпалила Консуэло. — «Кто платит за неблагочестивый труд, сам противен в глазах Милосердной». 

— Ты занималась неблагочестивым трудом? — спросила я. — Помни, что Милосердная прощает чужой кусок, но не прощает обман.

— Я каюсь, сестра, — потупилась Консуэло. И поди разбери, в чем именно. 

Здесь была непонятная система — пока непонятная. Но, вероятно, и до наших ученых дошли не все тонкости права давних времен. Отголоски того, что я сейчас слышала, пытаясь сохранить при этом невозмутимость, я наблюдала в современной мне англосаксонской системе права. Прецеденты — та еще насмешка, но что когда-то секли шкафы и казнили стулья, что в двадцать первом веке запрещали носить не тот цвет нижнего белья лишь потому, что когда-то кто-то засмотрелся на виднеющиеся сквозь белую юбку красные труселя и наехал на остановку.

— Подите обе вон, — велела я. — И помните, вы в Доме святом. Покаяние не отменяю. Молитесь и думайте о грехе. 

А может быть, это мой ад — специально? Я, кажется, не любила людей. Теперь мне от них никуда не деться, вот они, со всеми своими предрассудками, глупостями, сварами, и могут уйти, но не идут. С веками и течением времени — ни вперед, ни назад — ничего не меняется. Прогресс позволяет чесать языки о сплетни не на лавке возле подъезда, а за тысячи километров по связи 4G. 

За девушками закрылась дверь, я встала и подошла к окну.

Пустой сад. Вереница прекрасных гипсовых статуй в ярких одеждах. Много цветов. Не видно ни единой живой души — возможно, это место не для насельниц. Но не могу же я быть в этом храме одна? Мать-настоятельница, как мне сказали, есть, ее же хотели позвать. Откуда позвать и кто она? И кто я? Черт меня побери, если здесь есть хотя бы черти, кто я?

Я всмотрелась в стекло. Слава богу — или той Милосердной, которая царит здесь, и как странно, что божество тут женщина, а права опять у мужчин! — что я в церкви, где тепло, сухо, ярко, есть стекла и наверняка вода и привычный мне туалет, а не в обычном средневековом доме. Не совсем средневековом — век восемнадцатый, судя по платьям, впрочем, насколько верно я могу определить? Все познания о подобном — музеи, в которые я иногда заходила от нечего делать, исторические советские фильмы, которые я смотрела еще ребенком, и картинные галереи, куда я заглядывала тогда, когда еще пыталась себя убедить, что я поклонник искусства. Итак, я с благодарностью всмотрелась в стекло.

Молодое лицо и вроде красивое. Темные волосы, апостольника нет, только синяя лента. Полные губы, большие глаза, правильные черты лица, и все это теряется в зелени и ярких красках на улице. У меня невысокий рост и еще совсем молодой возраст. Какого дьявола я ушла в монастырь?