Даниэль Брэйн – Вдовье счастье (страница 8)

– Да… вы правы… – я сделала шаг, рассматривая супруга.

Молод. Старше меня нынешней, но моложе, чем я была прежде, лет тридцать пять. Может, даже красив, хотя не в моем вкусе. Лицо надменное, ухоженное, спокойное, умер он не в муках, но от чего? Задать этот вопрос пастырю я не могла, он и так сообщил мне немало.

Я вышла замуж по любви и любила мужа до его последнего часа. Для Веры его смерть была ударом, потому и Лукея крыла меня последними словами, полагая, что я – Вера – не выдержала, но Лукея была справедлива, ставя в приоритет не унылую вдовью долю, а детей. Может, она не так и плоха, по-своему любит моих малышей, пусть и необходимо эту любовь направить детям во благо. Но это мелочи, с этим я справлюсь…

– Скоро на поклон ехать, Вера Андреевна, – напомнил пастырь, и я кивнула, развернулась и вышла.

Вера вышла замуж против воли родителей, интересно почему. Хотя логично, что с такими прекрасными внешними данными Вера могла претендовать на мужа с огромными капиталами и титулом, или все не так просто, как мне, непосвященной, кажется?

Я вышла в столовую, которую пробегала вчера, и сейчас там были отдернуты шторы и серый день играл на богатом золоченом сервизе. Вся посуда была пуста, как в музее, за столом сидел очаровательный молодой человек и при виде меня поднялся.

– Вера Андреевна, милая сестра, – он подошел ко мне, взял мою руку и притворился, будто целует пальцы. То ли так было положено – сделать вид, то ли он по какой-то причине целовать руку мне брезговал. – Что случилось, не миновать того было, не корите себя.

Я мужественно приняла и это известие, понимая, что оно не последнее и не единственное из дерьма, которое меня ждет впереди. Как бы то ни было, Лукея права, вся моя жизнь отныне подчинена детям, и об этом я не должна забывать – и не забуду.

– Прошу, брат любезный, – громко и нарочито сказала я, как на сцене. Бейджики бы на вас понавешать, я ведь забуду, кто есть кто. – Добра в доме немного, но завтракать сейчас принесут.

Молодой красавец джентльменским жестом подвинул мне стул, о чем я тут же пожалела. Официанты в моем прежнем мире были куда более ловкими, я же не носила такие длинные юбки, а деверь в попытке мне угодить сначала придавил ножкой стула платье, затем я уже сама больно ударилась косточкой о перекладину. Мое скисшее лицо он истрактовал по-своему.

– Я не оставлю вас, сестра, – уверенно пообещал он, садясь напротив меня, что я тоже списала на местные обычаи, но хоть в тарелку мне смотреть не будет. – Вам придется… нелегко на поклоне.

– У меня дети, брат, – возразила я и выдернула наконец юбку из-под ножки. Стул подпрыгнул, брови деверя тоже. – Ради детей я буду держаться. Я попрощалась с ним… я была счастлива, разве не так? И отныне мой долг перед мужем сделать детей счастливыми.

Несколько коротких предложений дались мне сложнее, чем выступление перед публикой на часовой презентации. Я не знала, что и как говорить, но молчание могло быть истолковано еще хуже, чем истерика вчера прислугой.

– Подумайте о себе, Вера Андреевна, – нахмурясь, посоветовал деверь, и в это время появилась Палашка, торжественно неся на золоченом подносе репу и горшок с медом.

У деверя вытянулось лицо, я же прижала ладонь к губам, скрывая не вовремя вылезшую ухмылку: Палашка с таким достоинством поставила на стол нехитрое кушание, что я подумала – повысить ей жалование. Было бы за чей счет. Палашка ловко порезала репу, положила ее мне и гостю, полила щедро медом и удалилась, я взялась за приборы, деверь застыл, но потом замотал головой, на тарелку даже не глядя.

– Милая Вера Андреевна, положение у вас скверное, – заговорил он горячо, чуть наклоняясь вперед и понизив голос. – Знаю, что князь Вышеградский уже готовится предъявить векселя. Купец Парамонов – та еще скотина, простите, милая сестра, за грубое слово, но иначе не назовешь. Я опасаюсь, что экипаж ваш он заберет, не успеете вы с поклона вернуться. И прочие…

Он замолчал, я безразлично жевала репу. Вкусная, отлично приготовленная, наверное, в печи, сочная и нежная. Князь, купец… какие еще новости ты мне расскажешь?

– Мой совет, Вера Андреевна: возвращайтесь ко двору, поклонитесь ее величеству. Повинитесь, у нее сердце доброе, она вас простит. Вас произвели в статс-дамы, так хотя бы сейчас не кочевряжьтесь…

Последнее слово он проговорил явно с издевкой. Я, проглотив кусок репы, уставилась на него.

– Вера Андреевна, выбора у вас нет, – продолжал деверь. – Детей отправьте к родителям, знаю, они вам отказали от дома, но внуков же не покинут! Что их сейчас ждет? Брат мой покойный, дай ему Всевидящая легкую дорогу, оставил вас в положении затруднительном. – И он указал на репу, лежащую на тарелке в медовой луже. – Послушайте меня, подумайте!

Мне не понравилось, как он произнес опять же последнее слово, будто для Веры подумать было все равно что для меня сесть на шпагат. Что я узнала, кроме имен двух кредиторов? Вера была статс-дамой, но отчего-то сбежала от двора и прогневала императрицу. Судя по тому, что деверь надеется, что прощение она все-таки вымолит, как минимум она не пыталась совратить императора.

Она не пыталась, а вот он – может быть. У красоты свои недостатки, особенно если к ней не приложены мозги. Где-то недалеко звякнул колокольчик, раздались шаги, открылась дверь, зазвучали приглушенные голоса – принесла кого-то нелегкая, надеюсь, не за деньгами. Но нет, входная дверь закрылась, шаги удалились в глубину дома, можно было выдохнуть… ненадолго.

Я изучала одежду деверя. Мужская мода уже приобрела первые черты знакомой мне, то есть не вычурной и относительно удобной. Фрак с длинными полами, белый шарф, который – я готова была поставить пару тысяч долларов, если бы они у меня были – мои современники заляпали бы едой. Светлые штаны, светлый жилет, все из отличного сукна и прекрасного кроя, мой родственник наверняка не в таком бедственном положении, как я, хотя, если посмотреть на мой дом и мою одежду, легко впасть в приятное заблуждение.

– Мой супруг и ваш брат еще в этом доме, – заметила я неприязненно, – а вы, брат, толкаете меня на пренебрежение долгом матери и на забвение памяти мужа. Поговорим после поклона, – и я поднялась. К репе деверь не притронулся, то ли был не голоден, то ли предпочел бы умереть, но не употреблять пищу, дворянина недостойную.

В мое время появилась меткая фраза – «сидел с лицом лица». Иначе я не могла охарактеризовать выражение физиономии деверя. Но он опомнился, вскочил и проворно, я не успела даже шагу сделать, обежал стол.

– Я попробую договориться с купцом, Вера Андреевна, – сказал он настолько тихо, что я его едва расслышала. – Дайте мне полтину, я поеду, попытаюсь отсрочить долг. Как вы пойдете от поклона пешком?

Благородно, но совершенно бессмысленно.

– Так и пойду.

Если бы у меня нашлась эта проклятая полтина, последнее, на что бы я ее стала тратить, это на экипаж. У меня четверо детей и шаром покати в доме, молочнику платить нечем, и после поклона, который, как я понимаю, здесь вместо похорон, я займусь тем, чем должна.

В двери, ведущей в комнаты, замаячила Палашка с шубой, а за ней – пастырь. Пришла пора ехать на поклон. Видеть, как пастырь будет магией поднимать гроб и проносить его по всему дому, я не хотела, поэтому позволила накинуть себе на плечи шубу и собралась выходить.

– Барыня, – шепотом позвала Палашка, – там Ефимка вот, передал, то по вашу милость прислали, – и она незаметно для пастыря и деверя сунула мне в руку какую-то записку.

Глава шестая

– Смиритесь, матушка, сердце мое, – слезливо проговорила полная пожилая дама, приятная во всех отношениях. Она теребила в пухлых ручках белоснежный платочек, старательно надувала губки, поднимала бровки домиком – умело изображала безутешную скорбь. – Григория Дмитриевича не вернешь, а с прочим как-нибудь образуется.

Возле дома собралось не так много людей, но все на своих экипажах, и в узеньком проулочке стало тесно. Я считала, кто явился проводить моего мужа в последний путь: артистичная дама с платочком; мужчина примерно ее лет, солидный, сухощавый, в пенсне; вертлявый как шимпанзе молодой человек и всевозможная прислуга. Я уже научилась различать слуг по одежде – более простой, более удобной. Ефимка запряг в мой экипаж доходяжку-лошаденку, и контраст между шикарной коляской на полозьях и кобылкой, которой жизнь была не мила, впечатлял.

Снег, снег, снег… серые тучи лизали крыши домов и сыпалась с неба мелкая холодная крошка. Она падала, таяла, оставляя на лице и одежде крохотные льдистые капли, и не верилось, что зима здесь бывает богатая, вьюжная, величавая. Сугробы на задний план будто прилепила демоверсия нейросети, не заботясь о правдоподобии. Не было видно ни катафалка, ни дрог, и я подумала с ужасом, не придется ли мне всю дорогу до кладбища наблюдать, как пастырь несет гроб по воздуху. Зрелище, для местных привычное, но меня присутствие рядом со мной неведомых сил пугало.

Я обернулась к даме. Она могла мне что-то рассказать о причине смерти моего мужа, и не то чтобы я считала эту смерть чем-то из ряда вон выходящим, в эту эпоху нетрудно умереть от пневмонии, банального сепсиса, неудачного падения с лошади, а многие болезни и вовсе никто не мог распознать…