Даниэль Брэйн – Вдовье счастье (страница 4)

Глава третья

Я встала в дверях, и вид у меня был сумасшедший. На меня, затаив дыхание, смотрела старуха, смотрела девица, а больше прислуги, наверное, в доме и не было. Перепуганная девица прижимала к груди не то плед, не то все ту же злосчастную шубу, старуха, неразборчиво шепча, вытащила что-то из-за пазухи, чиркнула, и в комнату вернулся тревожный свечной полумрак. Девица подошла ко мне и протянула шубу, я кивнула и медленно, отпуская рубаху и обнажаясь, накинула ее себе на плечи.

Девица, трясясь как осиновый лист, отступила подальше, не поворачиваясь ко мне спиной.

Что я сделала, что сделала эта женщина, барыня, мать четверых детей, что слуги то бранят ее, то готовы провалиться на месте? Старуха еще держалась, а в глазах девицы даже в полутьме можно было распознать животный страх.

– Мне нужна ванна, – сказала я ровно, глядя мимо прислуги, мне так легче было осознавать свое критическое положение. – Горячая ванна. Горячий чай с медом или малиной.

Господи, что я могу срочно принять, чтобы не заболеть? Старуха и девица безмолвствовали, внизу запиликал ксилофон и запел в унисон мужичок в красном, меня от этих звуков бросило в липкий холодный пот.

– И переодеться. И… – я обернулась на детскую. – Постелите мне здесь, в этой комнате. Я буду спать рядом с детьми.

– Помилуй нас Всевидящая, – простонала старуха и заплакала – тихо, не меняя выражения лица. Слезы текли из ее глаз обильно, по глубоким морщинам, как по руслу реки, и капали на одежду, и всем видом старуха выражала необычайную покорность судьбе.

Мне стало их жаль, но на мгновение. Меня впору жалеть, но вряд ли кто удосужится.

– Я долго буду ждать? – повысила я голос, и девица, пискнув, убежала так быстро, что старуха не успела руку поднять и вытереть слезы. Что, впрочем, не помешало ей снять маску смирения, и теперь вместо жертвенной голубицы на меня уставилась круглыми хищными глазами сова.

Старуха смачно плюхнула свечу на деревянный столик и зашлепала в детскую – я кинулась наперерез, но старуха меня не пустила, расставила руки, уперла их в косяки, убедилась, что дети спят, не проходя в комнату. После чего она, продолжая закрывать от меня малышей, повернула голову и недобро оскалилась.

– Нет, матушка-барыня, – проскрежетала она, буравя меня желтыми глазами. – Нет, у себя ночевать будешь.

Она, несмотря на лета, все еще очень сильная – я помнила, как она тащила меня на плече, – жилистая, упорная. Если дойдет до прямой схватки, я не смогу одержать над ней верх. Выжидая, старуха прищурилась, став похожей на ядовитую змею. Я же поджала губы куриной гузкой, и старуха снова округлила глаза, сверкнула взглядом. Она охраняла от меня мое же гнездо.

– Я их мать, – напомнила я сквозь зубы. – Я никогда не причиню им зла.

– Как же, как же, – настороженно проскрипела старуха. – Матушка, в спальню ступай. Дети – то моя забота, а твоя – вон, – она неопределенно кивнула, попробуй пойми, что имела в виду, но продолжала она уже спокойным ворчанием. – Барчонка покормила, и будет с тебя. Ступай. Палашка тебе принесет и обмыться, и утереться. Вона, гремит она уже, а ну ступай. Завтра на поклон идти, а ты в немощи. Давай, давай.

Кому, черт побери, мне завтра кланяться? Что-то со всем этим не так… Но я узнала хотя бы одно имя – Палашка, и мне ничто не мешает умыться, переодеться, а затем подняться сюда.

Шла я на уютное бренчание чайника. В стороне осталась комната с домовиной, где пел ксилофон и царствовал безраздельно скромный мужичок в красном.

Босыми ногами я ступала по коврам и натертому до блеска паркету. Где-то я обронила шубу и перешагнула через нее. Эйфория материнства, иррациональный страх перед человеком, стоящим у гроба, необъяснимая перемена настроения прислуги, темный дом и тени, шепчущиеся по углам – я шла по собственному ночному кошмару, но присущее мне здравомыслие понемногу давало о себе знать.

Палашка не теряла времени, не только выла, что я одержима бесами, и требовала пастыря, вынь да положь, но и выполняла свои обязанности – подай, принеси, налей. Угадав, что нужная мне комната вот она, я остановилась у приоткрытой двери, толкнула ее и заглянула.

Эта комната была не проходной – тупиковой, и мне показалась невыносимо тесной, хотя занимала два окна. Здесь было слишком много всего – зеленые тяжелые шторы, зеленая тканая ширма, низкое массивное кресло, узенькая кровать под балдахином в нише, туалетный столик, стул, бюро, комод, умывальник, платяной шкаф, и пестрота и обилие лишней мебели выживали с порога вон. Обстановка в доме была еще аскетична, все познается в сравнении, хозяйка этого будуара – Барби с зацикленностью на меблировке, драпировках, оттенках зеленого и золотого. По всему великолепию скакали пятна от расставленных везде где возможно свечей, и в общем немудрено было в самом деле сойти с ума.

Даже кувшин, которым гремела Палашка, был золоченый.

– Вон, барыня, за ширмой станьте, сейчас платье подам, – всхлипнула она. – А то умоетесь да спать пойдете. Завтра день долгий, трудный.

Я покачала головой, зашла в спальню, закрыла за собой дверь и стащила с плеч рубаху. Палашка чуть не выронила кувшин, и я в два прыжка подскочила к ней и успела его перехватить, прежде чем он рухнул в золоченый же умывальник, загрохотав и разбудив детей.

– Барыня! – взвизгнула Палашка, падая на колени. – Барыня, барыня! Дайте пастыря позову!

Я озадаченно подняла голову. Бедная девка: в зеркале во весь рост отражалась изумительно ненормальная я в грязной рванине, с голой грудью, в кувшином в руке, занесенным над патлами Палашки. Я посмотрела в ее дикие глаза. Да если я сейчас опущу руку, никакой пастырь тебе не понадобится. Но я, разумеется, этого не сказала.

Если пастырь – тот мужичок, который играет на ксилофоне, то нет, он последний, кого я хочу увидеть.

– Зачем пастырь? – спросила я, осторожно отодвигая подсвечник и ставя рядом кувшин. Пламя ехидно облизнулось, я едва успела отдернуть свисавший рукав.

Палашка захлюпала носом.

– Да как, барыня, матушка! – Она замялась, сжалась, будто ожидая удара, потом отползла и медленно, ища в каждом моем жесте подвох, взмолилась: – Ступайте за ширму, барыня?

Я, все еще не понимая, кой черт мне идти за ширму, когда я даже перед пастырем успела засветить свои телеса, а он и ухом не повел, поморщилась и начала окончательно снимать рубаху, как меня осенило: я веду себя совершенно не так как подобает! Я веду себя как… веду, а барыня этого времени?..

А барыня этого времени… Я еле удержалась, чтобы не огреть себя по лбу. Боже мой, и старуха, и Палашка, да и пастырь решили, что я вправду тронулась. Неудивительно после того, как я как ошпаренная пролетела по дому, разоблачаясь на бегу, с безумным взглядом. И, чувствуя себя по-дурацки, я подчинилась дурацким порядкам и зашла за ширму. Пусть так, иначе эти две бабы меня подушкой придушат ночью.

Пуганая – неужели это следствие моего поведения? – Палашка свое дело отлично знала. Она раздела меня, уверенно обтерла теплой мокрой простыней, другой простыней вытерла насухо, затем принесла из комода чистое исподнее. Я с изумлением разглядывала на себе льняные панталоны чуть выше колена, расшитые по краю золотой нитью, льняную же сорочку без рукавов, спустившуюся до середины голени, и скромное, без прикрас, сероватое платье тоже без рукавов, почти до пола, и оно закрывало декольте практически полностью.

Удивлению моему не было конца. Я запомнила слова старухи: куда я оставлю сирот, что их ждет, то ли нищета, то ли бродяжничество, то ли крепость. То, что я видела – дом, интерьеры, одежда – не подтверждали мрачные перспективы. Не шиковать, но существовать без нужды, постепенно продавая все эти лягушачьи шкурки, можно вполне.

В спальне было прохладно, даже слишком, хотя в углу я заприметила печь или что-то на нее очень похожее. Мелькнуло в памяти случайно прочитанное – барыни прежних веков предпочитали холод, чтобы кожа дольше сохраняла свежий вид, а еще клали на лицо парное мясо… Криотерапия, судя по той же старухе, не работала, а доверять портретам гладеньких дам пяти десятков лет от роду я бы стала еще меньше, чем фото в социальных сетях. Хотя, скорее всего, именно эта закалка во имя вечной молодости и красоты помогла мне еще не свалиться с температурой и адским кашлем.

Но горло у меня, кстати, болит. Я ощупала его… что бы я понимала в постановке диагноза. Паршиво, что на умения местных врачей полагаться тоже нельзя.

Палашка составила умывальные принадлежности на поднос, бросила на пол грязные простыни и подошла к кровати.

– Стой, – приказала я. Палашка застыла, но не обернулась, шея бедняжки втянулась в плечи. Неужели хозяйка лупила ее, но синяков вроде бы нет? – Собери одеяло, подушки, я к детям пойду.

Палашка медленно повернулась. Ее снова трясло, глазки бегали, она облизывала губы, и вот теперь рука моя потянулась к кувшину осознанно. Может, этот жест Палашке помог.

– Негде лечь там, барыня, – обрадовалась она, я ухмыльнулась.

– Тогда сюда детей принеси. Только холодно тут, растопи печь, – и я уселась в зеленое кресло, по привычке закинув ногу на ногу, но быстро опомнилась, пока бедная девка не рухнула в обморок. Надо следить за собой и надо во всем разобраться. – Ну, что застыла?