Даниэль Брэйн – Убиться веником, ваше высочество! (страница 15)

— Я никуда не поеду одна! — взвизгнула Лили, и я испытала дежавю. — Мало того, что меня окружили какой-то поганью, так еще и хотите лишить меня моей служанки? Кто будет меня раздевать, вот эта уличная паршивка? Не позволю этому крысенышу ко мне прикасаться!

Я мысленно аплодировала, убеждая себя, что все характеристики в мой адрес — спектакль, не больше того, и этот спектакль должен быть отыгран безупречно, иначе крышка. Монашка перекосилась, я осторожно переместилась правее, наступив себе на подол и ойкнув, но так как я не упала, меня словно и не было в комнате.

Лили продолжала визжать, и так натурально, что я подумала — неужели, сидя в подвале, она слышала, как орет подлинная маркиза, хотя со двора вопли можно было расслышать вполне. Мне уже самой хотелось заткнуть ей рот, тем более что эпитетами она успела меня наградить такими неоднозначными, что я призадумалась, где она вообще могла их услышать. Не то чтобы слова попали в больное место, но выбор их удивлял. Монашка тоже сдалась, по крайней мере, она не стала настаивать, чтобы Эрме остался, или лупить Лили за нечестивые речи, а отошла в сторону и гаркнула:

— Выходите! Быстро! А ну пошли, дармоедки!

«Мавр сделал дело — может проваливать», — проворчала я себе под нос, потому что никому не было дела до того, что я там бормочу. Мавра могли проводить с почестями, но, может, этим монашкам пришлось отбирать уже столько принцесс, что процедура им давно опротивела. Сожалея о забытых где-то под тряпками безделушках, заботливо выбранных из брошенной одежды, чтобы не сожалеть о чем-то большем, я выскочила в коридор и едва не налетела на двух монахов.

— Благословите, благочестивые отцы!

Отцом с натяжкой можно было назвать только старшего, потому что юный монашек годился ему, может быть, даже и в сыновья: монашеская одежда добавила Жано лет десять, а еще я отлично рассмотрела на его лице щетину и подавилась отчаянным воплем. Если я начну считать все ошибки, которые успела допустить, мне не хватит знания математики.

Марибель с невероятно серьезным лицом вытянула руку и поводила ей над моей головой, насколько ей достало роста, а я старалась изгнать стоящий перед глазами образ «Луизы» с усами и бородой. И если усы еще встречались у женщин, то борода грозила спровоцировать дипломатический скандал. Измена, предательство, разврат, попрание государственных интересов.

Улыбаемся и машем, сказала я себе. Мы уже ввязались, там посмотрим, но, если честно, после удачного возвращения Жано и Марибель у меня от сердца отлегло, и все прочие проблемы стали казаться легко решаемыми и незначительными.

— Что вам, братья? — раздался над моим ухом голос монахини.

— Благословлены в паломничество, — почтительно отозвался Жано, прикрыл рот рукой и склонил голову.

— Пошли, пошли, — монахиня озабоченно подтолкнула меня в плечо. Видимо, я так восторженно смотрела на Жано, что она негромко рявкнула: — Со святыми братьями не разговаривать! Уяснила? Молиться захочешь, сядешь рядом и тихонько молись, а обет молчания братский тревожить не смей!

Отличная маскировка, с завистью подумала я. Едешь, молишься и не общаешься ни с кем. Я оглянулась на Лили и Эрме, замотанного в чепец и ленты, и подумала — может, и с бородой как-нибудь обойдется, найдем бритву или чем они тут бреются, он должен уметь бриться сам, он столько дней в бегах и не оброс.

Мы немного отстали, и я прошептала ему на ухо:

— Как ты бреешься?

— У нас же есть нож, — ответил он. — Странные вопросы.

— Странно — это женщина с бородой, — парировала я убежала вперед, подобрав юбку. К сожалению, только верхнюю, про нижние, волочащиеся по полу, я забыла, и если бы не Жано, который успел меня подхватить, то я растянулась бы на полу.

— Неуклюжая кобыла, — каркнула монахиня. — Туфли где потеряла, лядащая? А ну стойте, спины прямо, прямо спину, бестолочь ты небесная! — И я получила тычок под ребра — болезненный даже несмотря на корсет и лиф. — Голову выше! Ты принцесса, а не нищебродка! Стой тут! — И она повернулась к Лили, заметно сбавив тон: — Я дверь открою, ты выходишь и идешь через храм, медленно и величественно, поняла? Братья за тобой присмотрят.

Там, за дверью, что-то и вправду было. Коридоры монастыря были темными, а сквозь тонкие щели в рассохшемся дереве пробивался яркий свет и тянуло сладким и цветочным. Мед? Мед с орехами?.. Я сглотнула слюну. Знала бы я прежде, что значит голод, но похоже, что все лишения и тяготы прошлой жизни, которые я могла себе приписать, если бы задалась такой целью, сгодились бы для инфоцыган с их постоянными поисками «детских травм у потомства абсолютно нормальных родителей»…

Глава 9

Монахиня толкнула дверь, приглушенный гул стих, а я потерялась в обилии запахов, золота, цветов и яркого света. Храм был полон нарядных, чего-то ждущих людей, и столько предвкушения я не видела нигде и никогда. Может, только на фотографиях настоящих королевских свадеб, но меня не заносило на такие мероприятия, а статичная картинка атмосферу не передавала.

Я захлебнулась слюной, хотя догадывалась — то, что я принимаю за еду, ей не является: благовония, дары, медовые свечи. Торжество момента зашкаливало, особо чувствительные дамы исходили слезами, видя, как невеста ступает под своды церкви под слаженное песнопение. Все ощущали собственное ничтожество, особенно я; хотя то, что в храм вошла не я, а Лили, то есть маркиза де Фрели, было в общем-то стечением обстоятельств, тем, что я просто-напросто не умела себя держать. Те, кто пришел взирать на очередную невесту, должны быть убеждены, что созерцают ее высочество — и ни малейшего зерна сомнения, ни тем более явной уверенности.

Монашка закрыла дверь, оставив меня в разочаровании. Лили пройдет храм, выйдет к экипажу, туда же нужно попасть и нам, причем, как я понимаю, до того, как карету подадут к воротам церкви, иначе куда мы побежим перед всеми собравшимися такой толпой — я, служанка и два монаха, подвиньтесь, ваше высочество, вы тут не одна.

Я положилась на слаженность действий организаторов.

Нас передали сестре Клотильде. Я приготовилась к вопросам — их не последовало. Нас провели к обитой железом двери, вытолкали в рассвет, едва угадывавшийся на черном небе, и я, с трудом справляясь с юбками, залезла в карету и устроилась в уголке. Кости таза намекнули, что легко мне в пути не будет.

Как только закрылась дверь, малышка бросилась Эрме на шею. Я посчитала, что все было не напрасно.

— Где ваши родители? — вырвалось у меня.

— Кто знает? — Эрме посмотрел на меня поверх макушки сестренки. — Нас продали господину Джироламо, когда мне было всего десять лет, а Марибель только-только научилась ходить. Мать была сильно больна и уже умирала… думаю, ее давно уже нет в живых.

— Прости, — смутилась я. — Моя мать… тоже умерла, когда я была ребенком. Я почти не помню ее.

Даже не соврала.

— Поменьше болтайте, — негромко предупредил Жано, и мы замолчали, Марибель вернулась на место рядом с Жано и благонравно сложила ручки на коленях. Я не выдержала:

— Сколько тебе лет, Марибель?

— Одиннадцать.

Бедная кроха… Пока карета не тронулась, я встала, жестом попросила Жано пересесть рядом с Эрме, сама села к Марибель и шепнула ей на ухо:

— Не бойся. Я не дам тебя никому в обиду, — и осторожно стиснула ее ручку. Все что угодно я могла принять, только не муки ребенка, особенно если учесть, что я сделала час назад… или не сделала, не продумала каждый шаг. Марибель и Жано спасло чудо. — Как вы удрали из комнаты, зачем?

— Мы и не удирали. Нашли сундук с монашеской одеждой, — губы Жано дрогнули в усмешке. — Сестры удивились, увидев нас, но ничего нам не сказали — у нас обет.

Значит, это Жано ходил по комнате со свечкой. Иногда то, что кажется страшным, таким не является, но бывает и наоборот. Как сейчас — мы почти у цели, мы в безопасности, и именно в это блаженное время можно случайно попасться, расслабившись. Или Лили во время шествия потеряет свою накидку и все увидят ошейник.

— Пока будем ехать, попробуем снять ошейники, — вспомнила я. — Не знаю как, но надо что-то придумать.

Эрме кивнул, но я не успела спросить, почему он не спорит, и если у него появились идеи, то почему он не попытался снять ошейник хотя бы с сестры — карета тронулась.

Мы неспешно выбрались из переулочка на площадь, и двери храма были распахнуты, потому что сквозь занавески я увидела свет и отчетливо услышала громкое пение. За эти несколько метров я уверилась окончательно, что путешествие приятным не будет — своим тощим задом я пересчитала каждый булыжник на вымощенной мостовой. Экипаж остановился, минут десять были возня, вспышки и выкрики — я осторожно отодвинула занавеску и рассмотрела бледную в свете факелов Лили, безмолвную толпу на площади, празднично одетых монахов, кардинала со свитой и веселящихся певчих. Потом ее высочество запихнули в карету, которая стояла аккурат перед нами, и оба экипажа тронулись.

— Нас проклинают? — уточнила я, пытаясь разобрать, что за крики начали доноситься из толпы.

— Ты никогда не была в храме? — ухмыльнулся Жано. — Для Комстейна ее высочество уже жена иностранного принца. На свадьбах всегда выкрикивают проклятия, это приносит счастье.

Интересный обычай, но ведь у нас тоже желают кому-нибудь провалиться, надеясь, что повезет. Миры разные, предрассудки одни. Люди, впрочем, тоже везде одинаковые.