Даниэль Брэйн – Не царское это дело (страница 4)

Потом то ли мне стало легче, то ли совсем паршиво, но я рассмотрела, что голуби по контуру обведены золотым. Я зажмурилась, застонала и отпихнула жилистую руку суровой дамы. Надоела.

Даже старшая девочка, которую я видела несколько раз урывками – как ее имя? Мария, да, точно, просто Мария! – меня раздражала. Она приходила, наклонялась ко мне и что-то не переставая говорила. Мне хотелось уснуть, а навязчивая реалистичная галлюцинация могла вывести из себя кого угодно, и я скрипела зубами и отворачивалась.

Но я была рада, что Мария из видений жива и здорова и не пострадала в почудившейся мне железнодорожной катастрофе.

Я уснула в конце концов, проспала неизвестно сколько и очнулась от тонкого солнечного луча, кравшегося по постели. Я открыла глаза в надежде увидеть приличный госпиталь – и закрыла их, потому что температурные галлюцинации продолжались.

Над моей головой в самом деле был усеянный толстыми голубями светло-синий потолок, если глянуть чуть вправо – занавешенное светло-голубой шторой окно, позолоченный столик с подсвечниками и подозрительными склянками. Я поклялась, что не позволю себя из них поить. Удушливо пахло тяжелыми старинными духами, было зябко, но не настолько, чтобы я немедленно потребовала позвать ответственный персонал.

Я повернула голову и увидела, что рядом с моей кроватью сидит с невозможно прямой спиной та самая пожилая женщина, которая ухаживала за мной. Она дремала, глаза ее были закрыты, и я негромко окликнула ее по-английски. Она моментально проснулась, и на лице ее были облегчение и отвращение одновременно.

Меня искалечило так, что на меня теперь нельзя смотреть без ужаса? Наплевать, пластических хирургов я могу себе позволить каких угодно, и мне не двадцать лет, чтобы плакать по волосам, едва не потерявши голову.

Женщина быстро поднялась и почтительно поклонилась.

– Ваше императорское высочество, – проговорила она с таким видом, словно я в этом была виновата. – Вы пришли в себя, я сейчас же доложу об этом ее сиятельству…

– Доктор далеко? – перебила я. Голос звучал хрипло и незнакомо, желудок сводило, казалось, что если я оторву голову от подушки, то упаду в голодный обморок. – И вообще-то я хочу есть.

– Да, ваше императорское высочество, я немедленно распоряжусь, – пятясь, известила женщина и пропала за белой с позолотой дверью.

Я глубоко вздохнула несколько раз. Несмотря на слабость, голова была ясная, слух подводил, что в общем не удивляло, нога лишь слегка саднила и щекотало в животе. Лечение оказалось результативным, хотя, судя по караулящей меня даме, это не госпиталь, а дурдом, причем пациентам дозволено иногда притворяться врачами.

Помпезная роскошь пристанища для скорбных духом лезла в глаза – крикливая, как на сцене дешевого варьете, хотя что-то подсказывало, что ни о какой дешевизне не идет речи. Как меня эта дама назвала – ваше императорское высочество? Где в таком случае мои слоны, где мои магараджи?

Я вытащила руку из-под одеяла и пощупала лоб, но физически я исцелилась, а вот психически, похоже, оказалась больна серьезней, чем предполагала. Дверь приоткрылась, и к кровати подлетела настырная девочка из бредового сна. А я считала, что он закончился.

– Аликс! – тихо воскликнула Мария, падая на колени, хватая мою руку и прижимая ее к губам. – Милая Аликс! Как ты себя чувствуешь? Папенька живы, благодарение небесам, и Лизонька, и Иоанна, и графиня, и… – она подняла голову, заглянула мне в глаза, взгляд ее стал жестким, совершенно не детским. – И ее сиятельство. И… мадемуазель Нина погибла.

Я восприняла эту новость не так, как она ожидала. Мария нахмурилась, стиснула мою руку. Удивляло, сколько в ней взрослого, причем не наносного, несмотря на ее настоящие тринадцать-четырнадцать лет.

– Папенька злятся на тебя. Аликс, что же ты натворила?

Не я же устроила это крушение? Поэтому я пожала плечами, а Мария отчаянно замотала головой.

– Пока ты лежала в горячке, папенька…

Она вздрогнула, прислушалась, и пока я пыталась понять, что ее насторожило, Мария легонько прикоснулась губами к моей щеке и убежала. Я распласталась под одеялом, раскинула руки и ноги, и у меня довольно отчетливо шумело в ушах.

Неразборчивый негромкий шум перешел в цокающие шаги, дверь опять открылась, впустив мою сиделку и невысокую даму лет тридцати, полную, в скромном, но недешевом платье, исполненную такого достоинства, что у меня скулы свело. Дама посмотрела на меня, скупым властным жестом велела приведшей ее женщине выместись вон, подождала, пока дверь закроется, и нависла над моей постелью.

У дамы было неприятное лицо, давящий, тяжелый взгляд из-под набрякших век, и голос оказался не менее противный, будто скрипели жернова.

– Я рада, что вы пришли в себя, Александра, – доложила она, поджав тонкие губы, и я вообще перестала их видеть – только прорезанную щель. – Я молилась о вашем здравии, хотя прежде мне стоило молиться о вашем благоразумии.

– Угу.

Дама сделала вид, что не заметила.

– Теперь же я начну молиться о вразумлении его императорского величества и о ниспослании ему умягчения сердца. Как женщина, я не могу вас не понимать и позволить удалить вас от двора, из вашего дома, в таком положении. Как ваша будущая мачеха, я не могу вам потакать и потворствовать, как это делала покойная княжна Нина. Мир праху ее! Как будущая императрица, я приложу все усилия, чтобы последствия вашей беспечности и вашего легкомыслия не повредили государственным интересам.

У меня от ее болтовни начала трещать голова, и я не стала сдерживаться и застонала. Мне хотелось рявкнуть, что я хочу даже не есть, а жрать, а не вникать в какие-то тайны мадридского двора на голодный желудок. Дама же упивалась своим величием и снисходительностью ко мне.

– Ваша болезнь в каком-то смысле для вас спасение. До самых родов вы останетесь здесь, Александра, – кивнула дама, и снова губы стянулись в щель, – и будем молиться, чтобы все прошло благополучно, а после, как мне удалось убедить его императорское величество, вы выйдете в свет, как оправитесь. Ваших детей, я нисколько не сомневаюсь, устроят в достойнейшие руки, памятуя, что в них хотя бы с вашей стороны течет великодержавная кровь.

– Ты что несешь? – прохрипела я, силясь подняться, и дама, выпучив глаза, подавилась своей торжественной тихой речью. – Какая кровь, какие роды?

Я не беременна, у меня нет детей и не может их быть, бестактная дура.

Глаз у дамы задергался, губы опять сошлись в нитку, но больше ничем она недовольства не показала.

– Доктор Нильссон подтвердил ваше… положение, Александра, отпираться бессмысленно, – предупредила дама, дернув теперь уголком губ. То ли она страдала синдромом Туретта, то ли разговор этот давался ей нелегко. – Свидетелей вашего грехопадения оказалось немного, и да, доктор Нильссон сказал, что у вас будет двойня. Для вас, возможно, это сюрприз.

Однажды в январе я поехала на край земли – на берег Тихого океана. На берегу, усыпанном черным песком, не было никого, даже вездесущих чаек, студеные воды ластились ко мне, но едва я зазевалась, ноги обдало сильной волной до колен. Шум в ушах накатывал так же, как обманчивая волна.

Сколько лет, сколько раз, сколько клиник, сколько лучших врачей в разных странах – тщетные попытки, виноватые лица, эко за эко, на мне не оставалось живого места после анализов. «Комбинированное бесплодие» – доктора разводили руками, наука была бессильна, я держалась, стараясь не впадать в отчаяние, и бесшабашная улыбка стала моей визитной карточкой.

Прекратила попытки я только тогда, когда мне исполнилось сорок шесть. Возможно, я переросла – перестарела – собственную беду.

– Доктор сказал, какой у меня срок? – почти теряя сознание, пролепетала я.

– Вам рожать примерно через четыре с половиной месяца, – брюзгливо ответила дама, и на бледных ее щеках заиграл подозрительно стыдливый румянец. – Вам, Александра, лучше знать.

Четыре с половиной месяца. Моим малышам уже четыре с половиной месяца. Я беременна, и моим детям уже четыре с половиной месяца.

И эти изверги держат меня впроголодь?

– Если я еще раз, – выдохнула я, все-таки садясь на кровати, одной рукой опираясь, другой закрывая живот, – услышу…

Что услышу? Угрозы в адрес детей в моей утробе? Да, и это тоже.

– Мои дети, – отчеканила я, плавая в бассейне с эндорфинами и ничего не видя перед собой, – останутся со мной. Я их мать, и никакая сила, никакая воля, никто, совершенно никто их у меня не отберет.

Дама слушала мой выразительный монолог, нервно заламывала пальцы, и я, не отрываясь, смотрела на ее холеные руки, надеясь, что она переусердствует. Отвечать мне она не торопилась, а мне было без разницы, что она скажет.

Я беременна. Этого просто не может быть.

Я зачала, и я вынашиваю двойню. Это какая-то магия. Просто фантастика. Это чудо, и я принимаю этот нежданный дар.

– Я пришлю доктора осмотреть вас, Александра, – наконец изрекла дама, но руки терзать не перестала. На ее пальцах сверкали кольца с огромными, плохо обработанными камнями, такая небрежность в ювелирном деле меня сперва смутила, насколько я помнила шедевры этого времени. Дама блеснула камнями в очередной раз, и до меня дошло, что кольца – антиквариат и безумная фамильная ценность. Им века полтора, может, больше.