Даниэль Брэйн – Любовница (страница 7)

Но я ошиблась. Все потому, что я не умею водить машину и не понимаю, что можно, а что нельзя — теперь уже учиться и не придется, напомнила я себе. Теперь бы выжить.

Я ошиблась — Павел припарковался чуть дальше от остановки и уверенно вклинивался в кучки людей, так же уверенно направляясь ко мне. Он не улыбался, но уголки губ подрагивали.

— Вам очень идет, — сухо констатировал он. Я тоже не улыбнулась — у меня эту способность отбило надолго, и все, что я могу, это кое-как изобразить девичье смущение. — Пойдем?

В машине по-прежнему пахло лавандой, и этот запах вернул меня на день назад. Я прокрутила за долю секунды в голове все — и достала телефон. Проверить лайки. Если их стало больше…

Но ничего нового.

Просто никто еще не возвращался, ведь так?

Павел был сосредоточен на управлении — мне так казалось. Но через десять минут мы остановились возле какого-то ресторана, припарковались, вошли в приятно полутемный уютный зал, где тихо играл пианист. Официант принес два меню — однако уровень, подумала я, в такие места, где цены видит лишь тот, кто платит, я ходила только с Алексом пару раз, и то не в нашем городе — ха-ха, и правда, что бы мне стоило догадаться? Я, не ощущая никакой потребности экономить, натыкала пальцем в самые аппетитные с виду названия, и мы остались в укромной нише на двоих с Павлом одни.

Было похоже, что мы сидим в гроте или беседке. Нишу обвивали искусно сделанные ветки с белыми крохотными цветами, и на столе журчал миниатюрный фонтан. Романтика.

Больше я не буду в нее верить. Начну оценивать, как и положено в моем возрасте: как дизайн. Бывают места романтичные, а бывают для поклонников аниме.

— Алиса? — окликнул Павел, как я догадалась, не впервые. Голос его уже был несколько громче допустимого. — У вас что-то снова произошло. Рассказывайте.

Глава шестая

— Меня уволили с работы.

Может быть, так и нужно — подкупающая прямота. Все, кто подбивает клинья — Павел ведь пытается меня закадрить? — должны знать, с чем, с кем им предстоит иметь дело. В успешную и независимую я уже поиграла. Получилось как всегда.

— А кем вы работаете?

— Маркетолог. Очень рыночная профессия. Если не устраиваешься по специальности, идешь на рынок торговать.

Павел понимающе кивнул. Мне нравилось его понимание и в то же время оно отчего-то безумно бесило.

— Но это не все, — подсказал он.

Я не привыкла к тому, чтобы меня понимали. Так? Всю мою жизнь разные люди пытались меня загнать в какие-то им удобные рамки.

Наверное, всех пытаются загнать в эти рамки, но далеко не со всеми выходит.

— Вы что, хотите, чтобы я вот так вам взяла и все рассказала? — едва не заорала я…

А почему нет? Павел как случайный попутчик в плацкарте. Впрочем, нет, скорее в СВ. Сказал, что врач, но на простого врача не похож.

— Вообще все, с самого начала? — зачем-то уточнила я, и прозвучало как-то беспомощно.

— Если вы считаете, что вам станет легче, расскажите.

Я поскребла пальцем стол. Гладкая поверхность, похожа на мрамор, но все-таки это пластик, пусть и невероятно дорогой. Везде обман, даже в понтовых ресторанах. Быть может, и под видом блюд от шефа нам принесут разогретую кулинарию из ближайшего супермаркета.

— Вы психиатр? Психотерапевт?

— Ни то ни другое. Я невролог. Не удивляйтесь, паллиативный центр это не только онкология, Алиса. К сожалению, не только. И поверьте, что я и все остальные доктора делаем что в наших силах, но медицина не всемогуща.

А говорил, что волшебник, с грустью вспомнила я и поняла вдруг, что моя история нужна не только мне, но и Павлу тоже.

Может быть, он сможет помочь — и это не желание поживиться или услышать очередную печальную историю. Может быть, я и сама ему помогу. Видеть, как уходит человек, знать, что он обречен, и понимать, что ты ничего не можешь, это…

— Почти то же самое, — прошептала я, рассматривая собственное нечеткое отражение в столешнице. — Извините. Я подумала, что вы, возможно, даже нет, наверняка, много видите… неизлечимого.

Я подняла голову — Павел внимательно слушал. Не притворялся, нет, такие вещи легко считываются. Какие-то жесты, наклон корпуса. Взгляд.

— Я тоже неизлечима. Мне казалось, что годы терапии мне помогли, но вчера я убедилась, что ошиблась.

Я замолчала. Если ему действительно хочется знать, он даст мне понять.

— Вчера мне показалось, что вас сильно ранили, но не настолько, как ранили в прошлом, — негромко подтвердил Павел мои догадки. — Вчера вы всего лишь сильно ушибли палец, а прежде сломали ногу, и эта боль до сих пор преследует вас.

Подобную аналогию мог провести только врач, разумеется.

Нет, конечно, он не специально. Думал профессионально пошутить — я а ненавижу шутников, мне хватило. Но Павел не виноват в моих эмоциях, и несправедливо срываться сейчас на нем.

Вошел официант, принес минеральную воду, и, сам того не зная, он дал нужную паузу. Мне — чтобы решиться, Павлу — чтобы решить, а нужно ли ему в самом деле все это.

— Мне было двадцать два, и я готовилась выйти замуж, — неожиданно для себя самой спокойно сказала я. — Я была влюблена, это было взаимно, знаете, как это случается у молодых? Все, что не мы вдвоем, не имеет значения, мир сужается до одного человека, который стал внезапно таким важным и значимым… Да, потом я долгое время не могла смотреть на мужчин вообще… не потому что он со мной сделал что-то плохое, просто казалось, что все ровесники такие же… легкомысленные? Азартные? Я не знаю, какое слово подобрать.

Все ведь правда было чудесно. Было ли нам хорошо друг с другом? Смогли бы мы прожить вместе сто лет долго и счастливо и умереть в один день? Сейчас мне казалось, что нет, мы бы быстро расстались, но расставание было бы не настолько…

Полным призраков.

— Не знаю, нравилось ли моей матери наше знакомство, потому что мне впервые в жизни стало плевать, что она скажет, и я не знакомила с ней своего будущего мужа. Она, наверное, сдалась. Может, терпела. Или считала, что это у меня ненадолго и не всерьез.

А я просто не считала необходимым, чтобы она вмешивалась со своими оценками и мнением. И, если вдуматься, это был чуть ли не единственный взрослый поступок за всю мою жизнь.

— Мы подали заявление на сентябрь, а в путешествие поехали летом, сразу после того, как защитили диплом. Взяли билеты в плацкарт и рюкзаки и удрали в маленькую южную страну, где чистое море и дорогие фрукты, и полным-полно развалин, где вообще никто ни за чем не смотрит, где все говорят на знакомом нам языке и все очень дешево, если не поддаваться на уговоры торговцев.

Сейчас, наверное, даже в этой стране все здорово изменилось. Но мне не было дела того, что сейчас. Тогда, важно было, что случилось тогда, когда мир казался огромным, сто долларов — огромными деньгами, а комнатушка в десять метров с удобствами на этаже — отелем высшего класса.

— Мы поехали на экскурсию на рафтинг. Нам обоим нравился адреналин, так, чтобы на грани риска. Мы мечтали, что однажды купим себе мотоциклы — дорогое удовольствие для вчерашних студентов. Скорость, риск, игра со смертью, это казалось таким увлекательным. Когда тебе двадцать два, кажется, что ты никогда не умрешь.

Я говорила, не слыша себя и не видя ни зеленоватого полумрака ресторана, ни лица Павла перед собой. В ушах стоял шум горной речки, голоса экскурсантов, хохот парня, неумело управлявшего лодкой. Перед глазами мелькали потертые оранжевые жилеты и солнечные искры на воде.

— Саша раскачивал лодку, я хохотала, остальные визжали, даже ругались… особенно одна женщина средних лет, она грозила такими карами, но ее никто не слушал. Мне было весело — я питалась страхом этих перепуганных теток и синеватых с похмелья мужиков. Они так боялись за себя. За свои жизни. Сашка кричал, что мы сейчас перевернемся, перевернемся, а-а-а, держитесь все, и парню с веслом эти шутки доставляли огромное удовольствие.

А потом мы перевернулись.

— Когда человек боится умереть, то будет держаться до последнего. Мы катались, наверное, полчаса, уже повернули обратно к автобусу, а Сашка все дразнил их «перевернемся». Всем должно было надоесть, но нет, представляете? — безостановочно говорила я, и губы у меня пересохли так, что даже потрескались, возможно, до крови. — Они цеплялись за борта и веревки все крепче, и лица у всех были такие злобные. Нас готовы были порвать, и я уверена, так и было бы. И парня этого, гида, отходили бы веслом на берегу.

Но до берега мы не добрались. Мы перевернулись.

— Саша крикнул «ах-а-а, держитесь» — и все. Все мы оказались в воде. Это больно. И холодно. Страшно? Нет, тогда страшно не было. Просто я на какое-то время забыла, что умею дышать.

Вздохнули искусственные ветки, вошел официант, поразив меня умением легко и непринужденно нести несочетаемую гору посуды. Он выверенно, не ошибаясь ни на сантиметр, расставлял тарелки, а я не дышала все это время.

Наверное.

Я видела острые мокрые камни, чувствовала противный вкус несвежей воды, легкие и нос сводило острой болью. И солнце шпарило так, что обжигало.

— Я только на берегу поняла, что повредила ногу. Все остальные были в жилетах, они же пугливые, они приехали развлекаться, а не ловить адреналин… Та женщина, которая орала громче всех, позвонила куда-то, и приехала скорая. Она увезла меня на родину через границу. Никто не пострадал, кроме меня. А Сашу так и не нашли.