Даниэль Бергер – О нечисти и не только (страница 15)
Но Мимоза-то не соседка, не приятельница какая, да и сестра её не всякому во сне приходит… Замерла буфетчица над тазиком с мукой, ожидая продолжения. Но Отар молчал.
А тут, как назло, зашёл ранний турист. Машинально заваривая ему кофе, доставая вафли, сигареты и семечки, Мимоза следила взглядом за сторожем – как бы не ушёл проклятый молчун. Уже когда хлопнула дверь, ругнула себя – надо же, даже домашнее отдыхающему забыла предложить! А Отар так и дымил молча. Не выдержала наконец:
– Ну так что?
Противный старик, не глядя на Мимозу, затушил окурок в пальцах, пихнул задремавшего пса и направился к выходу. В дверях уже обернулся:
– Звала тебя. Скучает.
И ушёл. Такой болван!
Прозвенел звонок. Помрачневшая Мимоза высвободила руки из липкого теста, убрала бутылки и приготовилась отражать атаки младших школьников. Но шумные толпы на этот раз миновали буфет. Зато зашли две толстые старухи в тёмных очках, с полотенцами на бёдрах. А у Мимозы ещё и тесто не готово! Интимным шёпотом предложила им вино, чачу, в итоге продав и то, и другое. Принялась за чебуреки.
Машинально орудуя шумовкой в раскалённом масле, хмурила брови, сводила их в единую грозную линию. Сама не знала, на кого злится – то ли на молчуна, то ли на сестру. Сколько помнила она Фрину, та до последних нескольких лет жизни не больно-то скучала. Такая и на том свете найдёт, чем заняться – был бы мужчина под боком, а уж в земле их хватает. Как и в море…
А дальше думать о Фрине стало некогда. То кофе свари, подай к чебурекам, то чипсы достань к пиву, то сухарики. Бутылки с Распутиным так и мелькали – из-под стола на прилавок и обратно, окончательно утвердившись только к концу четвёртого урока, когда дети повытаскивали из сумок чурчхелу, семечки, орехи, пастилу и встали вдоль дороги, составляя серьёзную конкуренцию буфету средней во всех отношениях школы Гагрского района. Мимоза конкурентов уважала, следя только за тем, чтобы на дороге не предлагали домашнее – это была её монополия в силу возраста и общественного положения.
Математик Валера забежал на минуту в буфет, оставил ящик с кока-колой, взял деньги на следующий закуп и умчался, весь в мыслях то ли о дифференциальном исчислении, то ли о подруге Анны Сергеевны, неприступной Татьяне.
Как только поток отдыхающих стал спадать, Фрина вновь пришла в голову своей младшей сестры. Пришла, уселась там на чёрных скалах далёкой родины и разлила принесённое с собой беспокойство и какое-то глухое томление.
Она была красивой. Самой красивой из восьми сестёр. И бессмертные, бывало, приходили украдкой полюбоваться ею, когда она выбиралась на скользкие камни отдохнуть от водных глубин.
И быть бы Фрине царицей на Итаке или законной жительницей Олимпа, а может, и ярким скоплением звёзд в древнем небе, да сгубила её любовь. Белозубый рыбак, что выходил каждый вечер к морю и шептал волнам слова, от которых всё тело у Фрины сладко ломило, и слушать хотелось бесконечно… Ей бы запеть, приманить желанного, поиграть с ним денёк и выплюнуть, когда надоест, обратно на берег, уже окоченевшим! Не смогла. Пожалела. Фрина смотрела на него, слушала молча, пригоняла лучшую рыбу в его сети, любила. И когда он, очарованный морем и дальними берегами, решил плыть к Колхиде, поплыла за ним. А Мимоза, младшенькая, девчонка ещё совсем, за ней увязалась.
В те времена многие туда отправлялись. Вслед за людьми плыли и древние, полузабытые существа, от которых проку на своей земле уже не было. Надеялись, что там, на диких землях, о которых моряки и купцы рассказывали столько чудесных сказок, найдут они покойную старость. Сначала циклопы и чудовища, а потом и многие титаны, и даже кое-кто из высокомерных олимпийцев повисали тиной на быстрых вёслах, прятались в складках парусов, скрывались между кувшинами с вином и маслом и через гостеприимное море устремлялись к неизвестной земле… Но то циклопы. То старухи эринии с истлевшими кнутами в безжалостных некогда руках. Зачем покинули своё ласковое море юные Фрина и Мимоза? Зачем?!
Мимоза стояла над баком с немытой посудой, а видела колышущееся отражение востроносого корабля с белозубым юнцом на нём и двумя сиренами, серебристыми телами прильнувшими к днищу.
В Колхиде Фрина и Мимоза разделились. Старшая вслед за возлюбленным решила подняться к верховью реки, а младшая поселилась в бухте. Она иногда встречала корабли с далекой родины, но сама вернуться туда уже не хотела – по сравнению с шумной Ионией здесь было так тихо, что редкая человеческая речь напоминала ей теперь какое-то карканье.
Как-то в грозу – а грозы по весне тут случались часто – к бухте, в которой любила отдыхать Мимоза, вышел великан. Его кустистые брови, похожие на седые тучи, почти полностью скрывали глаза. Когда же глаза на миг показывались из-под бровей, небо освещалось очередным сполохом молнии. Мимоза сразу поняла, что этот великан – владелец здешних мест. Несмотря на устрашающую внешность, он показался ей незлым. Вскоре они с великаном даже подружились. Он был уже очень стар, поэтому никаких покушений на девичество не устраивал, относясь к ней по-отечески – учил своему языку, знакомил с другими обитателями, которых, впрочем, было немного, и всячески опекал. Со временем местные так привыкли к сирене, сопровождающей великана, что стали её считать кем-то вроде его внучки. Не всех пришельцев старик так жаловал. Особенно невзлюбил он эриний, которых в итоге и прогнал куда-то. А может, они и сами утопились в море, не найдя в этом краю достаточного почитания и пропитания.
Однажды на закате Мимоза услышала знакомую мелодию – так пела Фрина, зазывая моряков в свой плен, обещая им прохладу в зной и жаркие объятия в ночную стужу, сладкое вино и пряные поцелуи. Но на этот раз о другом пела сирена:
Ох, и много в ту ночь несчастных приняло море! Мужчины, зачарованные голосом Фрины, оставляли свои ложа и женщин, шли к берегу и, не в силах вынести разлуку с этим голосом, устремлялись к нему. Потом их ещё долго находили по всему побережью – жертв Фрины узнавали по застывшим блаженным улыбкам и глазам, распахнутым от надвигающегося ужаса. В ту ночь Фрина мстила всему миру за слабость женского сердца и за хрупкость мужского.
Утром она пришла к Мимозе. Её тело было покрыто синяками – спускаясь по реке, она крушила пороги, сбивала камни и сносила вековые деревья. Были синяки, но не было слёз. На следующий день Фрина вновь ушла по реке – она, как и младшая сестра, странно прикипела к этой земле, но смотреть на море, вспоминая того человека, ей было тяжело. С тех пор так и жила она в реках и озёрах, лишь иногда спускаясь вниз, чтобы повидаться с сестрой. Мало кто из людей видел Фрину. Её считали жестокой, коварной и мстительной. Такой она, пожалуй, и была.
Темнело. Мимозе отчего-то жутко было выходить на улицу. Трижды она открывала двери буфета и трижды возвращалась, испугавшись сумрака. Но и буфет ей уже не казался безопасным – слишком тихо было вокруг, слишком темно за окнами. За страхи Мимозы поплатился лохматой своей головой Распутин – Мимоза свинтила крышку, налила водку в граненый стакан из-под чая и положила себе пару остывших чебуреков с мясом. Помедлив, достала и второй стакан. Тут же, словно дождавшись приглашения, зашёл Отар.
Выпили молча. Да и о чём, действительно, говорить им? Учителям косточки перемывать? Горевать об Итаке? Не о чем, да и незачем говорить тем, кто знает друг друга столько веков.
Отар появился здесь одним из последних, когда на родине уже и не осталось никого, кто бы помнил древних. Власть там оказалась в руках чужеземцев – суровых, гладко выбритых людей, вскоре пришедших и в Колхиду. Они наняли Отара солдатом, несмотря на одноглазость. В одиночку он мог поднять ствол дерева и ударить им по воротам крепости – такую силу чужаки очень ценили. Однажды местный царь увидел, как циклоп расшвырял пятерых солдат в бою, и уговорил его стать своим телохранителем. Так Отар познакомился с Фриной, царской женой. Циклоп с молодости был молчуном. Поэтому, увидев впервые Фрину, стоявшую на высокой крепостной стене, Отар только кивнул ей, обозначил, что, мол, узнал, и больше ничем не выдал ни радости, ни удивления. А царь, нанявший Отара, на глазах у всех бросился к Фрине и, ничуть не стесняясь посторонних глаз, поцеловал подол её длинного платья. Пытался было и руку ей лизнуть преданно, по-собачьи, да та не дала. Зато к Отару подошла и обняла как брата, прослезившись.
Вскоре Отар понял, что Фрина твёрдо правит не только мужем, но и его землями. Зачарованный царь неделями не выходил из-за пиршественного стола, в беседах с мудрыми советниками видя свой долг владетеля, а Фрина в это время мечом и звонкой монетой подчиняла себе окрестные земли, вела переговоры с чужаками на их странном, рубленом языке, торговала и строила. Она жадно бралась за всё новое, как будто забыла о том, что не обычные годы человеческой жизни ей отпущены, а долгие века речной богини.
С Мимозой они теперь виделись совсем редко. Когда царственная богиня во главе вооружённых всадников показывалась на берегу, сестра делала вид, что не узнаёт её, и уплывала на целый день в маленькую скалистую бухту, невидимую с берега. И только когда Фрина была одна или с Отаром, Мимоза выходила из моря навстречу. В промежутках между краткими встречами с сестрой и циклопом ей было одиноко.