Дана Шварц – Анатомия любви (страница 7)

Супруга: Элоиза Карвер Бичем из Эссекса (рождена в 1742, умерла в 1764). Дети: Джон (рожден в 1760), Филипп (рожден в 1762), Доротея (рождена в 1764).

Также см.: внук Уильям Бичем III.

5

Она не сомневалась, что может устроить все и без Бернарда. Вопрос был лишь в том, чтобы верно рассчитать время – уходить надо после завтрака, а матери она скажет, что отправляется на долгую прогулку по полям, раскинувшимся за домом. После нужно будет позаимствовать один из длинных отцовских плащей и добраться до конюшен незамеченной. Перси проблем не доставит – у него занятия все утро. А окна матушкиной спальни выходят на восточную сторону, так что, даже если той придет в голову взглянуть в окно во время написания писем, она не сможет увидеть, как Хейзел сбегает по аллее.

Экипаж можно было не рассматривать. Слишком шумно, слишком заметно. Кто-нибудь может увидеть ее и узнать экипаж на пути из поместья в Эдинбург. Нет, верхом намного безопаснее, особенно если поднять повыше воротник зимнего отцовского плаща, а голову опустить пониже.

Хейзел никогда прежде не бывала в Старом городе без сопровождения, но была уверена, что не заблудится. Там все походило на скелет рыбы – хребет Хай-стрит, от Эдинбургского замка в начале до дворца Холируд в конце, и аллеи с переулками, идущие в обе стороны. Она знала, как выглядит снаружи здание Эдинбургского Королевского Анатомического общества – его как-то показывал ей дядя: балки из темного дерева, каменные стены и начищенная табличка у двери. Вряд ли его будет сложно найти. Шесть пенсов на вход грелись в ее кармане благодаря привычке нервно крутить в пальцах монеты, но если все пойдет по плану, то они ей не понадобятся.

В то утро она продолжила планировать все, шаг за шагом, механически поглощая овсянку за широким дубовым столом напротив матери. Их семейная столовая была, наверное, единственной комнатой в Хоторндене, которую можно было назвать уютной. Она находилась рядом с кухней и всегда была теплой, а еще здесь обычно приятно пахло жареным мясом, которое кухарка готовила к ужину. Хотя стены почти в каждой комнате дома были скрыты – под тусклыми, написанными маслом портретами, оружием и привезенными отцом из путешествий трофеями, надежно спрятанными за стеклом, – здесь была видна деревянная обшивка приятного орехового цвета, согретого бликами огня в камине, на котором грелся чайник.

Если бы только Бернард не порвал объявление. Не то чтобы Хейзел не запомнила его наизусть, но возможность читать и перечитывать успокаивала. В объявлении не говорилось, что женщины на анатомическую лекцию не допускаются, но этого и не предполагалось. Кроме того, Хейзел не хотела, чтобы кто-нибудь узнал ее там и донес матери – или, упаси небо, дяде. Нет, вместо этого она собиралась дождаться, пока часы на соборе Святого Жиля пробьют восемь и лекция начнется, и оставаться снаружи до тех пор, пока двери не закроются за всеми желающими. Затем, когда все будут увлечены демонстрацией чудесного нового метода доктора Бичема, она сможет тихо и незаметно проскользнуть внутрь.

Само собой, тот самый доктор Бичем, который написал учебник, перевернувший представление об анатомии, и превратил Эдинбург в мировую столицу медицинских наук, уже давно был мертв. И теперь его внук, доктор Бичем III, возглавлял Эдинбургское Королевское Анатомическое общество.

Хейзел снова и снова повторяла план про себя, как заклинание: «Лошадь, город, лекция. Лошадь, город, лекция». Если назад она поскачет быстро, то, возможно, успеет к ужину и сможет притвориться, что потеряла счет времени в лесах. Мать ничего не заметит; она вообще едва ли замечает Хейзел. Джордж умер, наследником стал Перси. Какая разница, чем Хейзел занимается в свободное время?

– Слава господу, мы отправляемся на сезон в Лондон.

Хейзел настолько погрузилась в собственные мысли, что голос матери произвел эффект электрического разряда.

– Прошу прощения, что?

Леди Синнетт выпрямила спину, и вуаль, всегда скрывающая ее лицо, дрогнула.

– В Лондон, – резко повторила она. – На сезон. Не глупи, Хейзел.

– Да, конечно. В Лондон.

Несколько ужасных месяцев, когда ей, утянутой словно рождественская индейка, придется, вцепившись в руку Бернарда, улыбаться незнакомцам с масляными взглядами.

– Слава господу, мы уезжаем, – повторила леди Синнетт, – учитывая все, что я слышала.

Хейзел постаралась скрыть дрожь в голосе.

– А что вы слышали?

Дыхание у нее перехватило от тревоги. Значит, матери все известно. Известно о лекции и анатомических курсах. Конечно. Как она могла надеяться, что удастся скрыть это, когда?..

– Лихорадка, Хейзел, – процедила леди Синнетт. – И само собой, не там, где живут все цивилизованные люди, а в Эдинбурге, где дома строят вплотную друг к другу и слоняются толпы нищих, в которых и так едва держится жизнь, – здесь просто ужасный воздух. Серьезно, чем скорее мы окажемся в Лондоне, тем лучше. Особенно учитывая хрупкое здоровье Перси.

– О… Да. Конечно.

Колокола аббатства, расположенного по другую сторону поля, прозвонили очередной час, и кухарка просочилась в столовую, чтобы убрать посуду.

– Я планировала отправиться на прогулку нынче утром, – сказала Хейзел, разбивая молчание. – На хорошую, долгую прогулку. Как следует подышать свежим воздухом.

Откуда-то сверху до них донеслось нестройное бряцанье фортепьяно, страдающего под пальцами Перси.

– Да, хорошо, – рассеянно согласилась леди Синнетт.

Хейзел поднесла чашку чая к губам, чтобы скрыть от матери широкую улыбку.

Поездка в Эдинбург заняла меньше часа, и на дороге не было никого, кроме полудюжины крестьян, которых Хейзел не узнала и которые даже глаза не потрудились поднять, когда она проносилась мимо. Она просто скакала по главной дороге в направлении столба мерцающего черного дыма – Старого Вонючки[3], бьющегося сердца всей науки и литературы Шотландии. Еще до отъезда отец брал ее с Джорджем в Алмонт-хаус послушать, как сэр Вальтер Скотт читает отрывки своей повести в стихах «Дева озера». Меньше чем через три месяца римская лихорадка забрала Джорджа. Хейзел тоже болела, мечась в беспамятстве по постели и пачкая простыни потом и кровью, сочащейся из ран на спине. А затем, однажды утром, разбуженная слабыми рассветными лучами, она почувствовала, что может подняться. Кухарка рыдала, когда Хейзел попросила овсянки, в первый раз за неделю болезни. Она выжила, а ее брат, который был сильнее, умнее и храбрее нее, умер.

Хейзел знала, что улицы Старого города представляют собой запутанный лабиринт. Даже помня, как выглядит дверь Анатомического общества, она все равно репетировала про себя, как можно вежливо остановить прохожего, чтобы спросить дорогу. Но стоило ей оставить лошадь у постоялого двора и сделать пару шагов по мостовой, как в толпе показалась пара студентов-медиков. Их невозможно было ни с кем спутать: поношенные черные мантии, пыльные ботинки и почти у каждого под мышкой зажат экземпляр «Трактата доктора Бичема». Идеально.

Хейзел следовала за ними по пятам под моросящим дождем, пока они не свернули в переулок у Южного моста, откуда несло лежалой рыбой. Переулок оканчивался тупиком – крошечной площадкой, со всех сторон окруженной зданиями высотой в три-четыре этажа. Все они словно нависали над площадкой. Когда Хейзел въезжала в город, небо казалось синим и бескрайним, а здесь превратилось в заплатку грязно-серого цвета. Запахи прачечной и уборной висели в воздухе.

Но она была на месте: на медной табличке рядом с черной дверью была выгравирована надпись «Эдинбургское Королевское Анатомическое общество». Несколько человек, слоняющихся вокруг, сжимали в руках листовки с объявлением. Хейзел с удивлением отметила, что большинство из них в самом деле выглядят как джентльмены. Она была втайне уверена, что Бернард прав и она добровольно отправляется в притон, где сплошь мошенники и театральные актеры. Но нет – здесь прохаживались цилиндры и туфли из хорошей кожи. Даже не вспомнив имен, она узнала в лицо одного или двух мужчин, знакомых ей по салонам в Алмонт-хаус, после чего затаила дыхание и отступила под прикрытие одной из влажных каменных стен, становясь невидимой. Но можно было и не утруждать себя. Мужчины были поглощены собственной важностью, и ни один даже намерения не имел смотреть на окружающих, хоть на сантиметр выпадающих из их поля зрения.

И тут колокола Святого Джайлса[4] начали бить громче, чем Хейзел доводилось слышать, пробирая до самого нутра. Мужчины зашептались, еще мгновение топчась на месте, пока не открылась маленькая дверь, после чего они принялись, толкаясь, пробиваться ко входу.

Хейзел отступила, глядя, как нетерпеливо они рвутся вперед, со сдержанной холодностью приветствуя друг друга. А затем, среди всех этих пелерин и длиннополых плащей, Хейзел заметила знакомый силуэт, который заставил ее судорожно вздохнуть. Это был одноглазый доктор Стрейн, поставивший зуб бродяги ее дяде Алмонту. Он не видел ее, по крайней мере не подал вида, но Хейзел еще сильнее вжалась в каменную стену тупика – на всякий случай.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем все желающие попали внутрь, а сдавленные ругательства и приветственные восклицания стихли. Хейзел осталась одна в тупике, когда черная дверь захлопнулась.