Дана Рэйн – Пепел на твоих губах (страница 10)

— Ты снова выглядишь так, будто собираешься объявить смерть всему дому.

Она обернулась.

Марк стоял у входа, держа под мышкой несколько табличек и свёрнутый свиток. На нём была другая туника — светлая, мягкая, с тёмной каймой у плеча. Волосы после дневной жары лежали чуть небрежнее, чем утром. На виске — едва заметная влажная прядь. Он выглядел не так официально, не так собранно, и именно это делало его опаснее для её спокойствия.

Тело Каллисты узнало его раньше, чем Алина успела подготовиться. Не бурно, не так, чтобы она потеряла власть над собой. Тоньше. Будто внутри открылась дверь, которую прежняя Каллиста годами держала ладонью. Это тело знало вечерний Марков голос, его усталость после занятий, его редкие почти-улыбки, его привычку останавливаться на пороге чуть дольше, чем нужно. Оно помнило не случившееся, но слишком долго ожидаемое.

Алина заставила себя не отвести взгляд сразу. Если она и дальше будет прятаться от каждой реакции Каллисты, то никогда не поймёт, где заканчивается чужая память и начинается её собственный страх.

— Вы входите без стука?

— В своём доме — да.

— Удобно.

— Ты снова начинаешь с нападения.

— А вы снова начинаете с напоминания, кому всё принадлежит.

Марк прошёл внутрь, но остановился не слишком близко. Это было новое. Утром он приближался как человек, привыкший к праву. Сейчас будто помнил её слова. Или не слова даже — тот короткий миг, когда она сказала, что её жизнь тоже стоит спасать.

— Я принёс тексты.

— Для урока?

— Для тебя.

Она подняла глаза. Он положил свиток на стол.

— Ты хотела уточнить день. Здесь записи о последних праздниках и письма отца из Нукерии. Там даты.

Алина замолчала. Это была помощь. Не громкая, не признанная, не такая, за которую можно было бы благодарить слишком открыто. Но помощь — настоящая, рискованная ровно настолько, чтобы он мог ещё сделать вид, будто просто заботится об уроках.

— Зачем?

— Ты сказала, что тебе нужно уточнить.

— Вы мне верите?

— Нет.

Она невольно усмехнулась.

— Честно.

— Я верю, что ты знаешь больше, чем должна. И что ты испугана не как лгунья.

— Как испугана лгунья?

— Лгунья смотрит на того, кого хочет убедить. Ты всё время смотришь на гору.

Алина не нашла ответа. Иногда Марк видел слишком точно. И это было опасно не меньше, чем его слепота.

Он сел напротив. Между ними легли таблички. Уже знакомая граница: воск, дерево, текст, то, о чём можно говорить вместо всего остального.

— Что это? — спросил он, заметив дощечку с записями.

Алина слишком быстро накрыла её рукой.

— Старые заметки.

— Мои?

— Каллисты.

Его взгляд изменился. Не резко. Но достаточно, чтобы она поняла: ему больно слышать, как она отделяет себя от женщины, которую он знал.

— Ты опять говоришь о себе в третьем лице.

— Возможно, мне так легче думать.

— О чём?

О том, что я в чужом теле. О том, что эта женщина, возможно, хотела тебя до меня. О том, что её рука помнит твои жесты, а моя голова всё ещё пытается сопротивляться. О том, что под этим домом просыпается огонь, а я не знаю, чьим голосом должна говорить.

— О тексте, — сказала Алина.

Марк не поверил, но не стал давить. Это тоже было новым. Ещё вчера он потребовал бы ответ сразу, потому что привык к ответам. Сегодня он впервые пытался ждать.

Они работали почти час. Сначала над датами: Алина пыталась сопоставить римский календарь, местные праздники, упоминания в письмах, обрывки бытовых событий. Получалось плохо, но постепенно складывалось: до конца августа оставалось меньше месяца. Может быть, чуть больше трёх недель. Может быть, именно столько, сколько нужно для безумной попытки спасти хотя бы часть людей. Эта мысль не давала надежды. Она давала направление.

Потом Марк развернул свою речь.

— Я попробовал начать, как ты сказала. Не с ужаса.

— Читайте.

Он нахмурился.

— Вслух?

— Речь существует только вслух.

— Ты любишь отдавать приказы.

— Я люблю, когда слова проверяют дыханием.

Марк посмотрел на неё. Взгляд зацепился за её губы — на мгновение, слишком короткое, чтобы обвинить, но достаточно, чтобы тишина между ними изменилась. Алина почувствовала не прежний резкий всплеск чужой памяти, а более сложное: Каллиста помнила, Алина понимала, и обе не знали, как с этим быть.

Он начал читать. Голос у него был хороший: молодой, сильный, с ещё не до конца укрощённым жаром. Он красиво ставил ударения, умел держать паузу, не боялся тишины между фразами. Но в речи всё ещё было слишком много желания понравиться самому себе. Слишком много гладкости. Слишком мало боли.

Алина слушала и постепенно забывала, что он господин, что она рабыня, что за стенами шумит город, который скоро начнёт задыхаться под пеплом. Она слышала только речь — и то, где человек прячется внутри неё.

— Остановитесь, — сказала она.

Марк умолк.

— Здесь вы врёте.

Он медленно поднял брови.

— Смело.

— Красиво, но пусто. Вы говорите: Мы все знаем тревогу земли. Нет. Вы не знаете. Вы хотите казаться человеком, который разделяет тревогу с другими, но на самом деле стоите над ними и объясняете им их страх.

Он не ответил сразу. В прежнем Марке, вероятно, уже вспыхнуло бы раздражение. Сейчас оно тоже появилось, но не вышло наружу первым. Он посмотрел на табличку так, будто впервые увидел не свои красивые фразы, а их бесполезность.

— И как надо?

— Не мы знаем. Спросите: Разве вы не слышали ночью, как стены отвечают земле? Пусть каждый вспомнит сам. Не ведите их к страху за руку. Заставьте их узнать его в себе.

Марк снова посмотрел на текст.

— Это сильнее.

— Да.

— И жестче.