Дана Эльмендорф – В час ворон (страница 42)

– Нет. – Я киваю, соглашаясь с тетей. – Она не заслуживает моей доброты, ты права. Но дело не в том, что она заслуживает, а в том, какой я человек. И я лучше ее. – Без дальнейших задержек я захожу в палату бабули, чтобы спасти ее.

Мы одни.

Она и я.

И смерть.

Компанию нам составляют только периодический «бип» ее еле бьющегося сердца и тихий шорох кислородного аппарата. Я задергиваю тонкие шторки на смотровом окне и подхожу к бабулиной койке.

Вонь смерти у всех разная. У бабулиной запах прогнившей рвоты. Я рефлекторно прикрываю нос и отгоняю дурноту.

Я беру ее за костлявую руку. Она холодная и хрупкая, будто ее легко раздавить. Обвивающие ее вены выпирают, словно голубые червяки, живущие под тонкой, как бумага, кожей.

Наклонившись ближе, я вслушиваюсь в песню ее души. Это прерывистый, неровный звук. Я подвигаюсь к ее сморщенному уху и шепчу:

– Я использую свой дар в самый последний раз. У тебя больше никогда не будет надо мной власти. – Возможно, это мое воображение, но я могу поклясться, что бабуля вздрогнула от моих слов.

Пора.

Я прикладываюсь лбом к ее лбу, легонько гладя ее по голове и по плечам. Затем так же провожу руками по себе. Снова и снова, от нее ко мне, готовясь объединить ее душу с моей, чтобы можно было заманить ее смерть ко мне. Затем я начинаю шептать тайные писания, которым научил меня дедуля. Библейские стихи, которые призывают смерть и позволяют мне заговорить ее. Стихи, которые бабуля наверняка многажды читала сама, не подозревая об их особой силе.

В комнате холодеет, и смерть поднимается из бабулиного тела.

Песни наших душ – мой безымянный гимн, ее жалкий аккордеон – ждут, зависнув между моих открытых ладоней, готовясь вцепиться в смерть и соединиться воедино.

Затем я хлопаю.

Электрический разряд пронзает меня насквозь.

Звук громче любого микрофонного взвизга отдается в ушах, заставляя все тело онеметь. Он отбрасывает меня не меньше чем на три фута.

Песни наших душ сходятся друг с другом в жестокой схватке, разрывая еле дышащий аккордеон в клочья. Я прижимаю ладони к ушам, надеясь, что от давления звон в них прекратится.

– Какого черта?

Сердце под ребрами колотится в панике. Я несколько раз двигаю челюстью взад-вперед, чтобы снова почувствовать ее и прогнать онемение. Звон в ушах затихает до низкого глухого гула.

По какой-то причине наши с бабулей души не могут найти единую волну. Какая-то враждебная реакция, помеха, которая не дает им работать вместе. Как будто природа говорит мне, что вода и электричество не смешиваются. То же случилось с Эллисом. Только вот я сегодня не пила. Может, я теряю дар? Дедуля нес свой большую часть жизни. Моему же пятнадцать лет. Не слишком ли рано он истощился?

– Божий дар нельзя использовать себе на пользу, – разносится по тесной палате низкий голос Могильного Праха.

– Что ты сказал?

Его огромный силуэт занимает все пространство дверного проема. Он вежливо и тихо заходит в палату и закрывает за собой дверь.

– Господь ждет, что мы будем творить чудеса по справедливости. Нельзя пользоваться духовными силами в корыстных целях. Твой дедушка узнал это, когда Агнес лишилась первого ребенка в родах.

Я кидаю на бабулю взгляд, будто ожидая от нее подтверждения. Она никогда не рассказывала о том, что потеряла ребенка. Не то чтобы такими вещами люди охотно делились.

Щебечущий сигнал, обозначающий нахождение бабули на этом свете, постепенно замедляется. Гнилая вонь смерти густеет в воздухе.

– Это в крови, – говорит Могильный Прах, подходя ближе. Он касается ладонью моего локтя, и я замираю. – Правила, которые связывают тебя с даром, скрыты в твоей крови. Твоя кровь и ее, они одинаковые. Никак не обойти. – Его слова будто накреняют мир под моими ногами.

В груди расцветает паника от мысли, что я не могу спасти бабулю. Это глупо. Бабуля издевалась надо мной всю жизнь. Но мысль о том, что она умирает, а я не могу остановить это…

Я в отчаянии поворачиваюсь к Праху:

– Но мне надо попробовать еще, так?

– Нет смысла, малыш. Ты не можешь спасти ее, как не могла бы спасти себя.

Могильный Прах обнимает меня за плечи огромной рукой. Мы стоим там, смотря на старуху. Хрупкую и съежившуюся. Беспомощную. Мысль о том, что я боялась ее большую часть своей жизни, теперь кажется невозможной, смешной.

Я едва слышу, как к нам присоединяется тетя Вайолет. Мы стоим там втроем, плечом к плечу. Следим, как затухает бабулина жизнь.

Вскоре писк машины останавливается и разражаются ревом сигналы тревоги, давая знать о случившемся персоналу. Мы отступаем, позволяя им попытаться оживить ее. Но песня ее души уже затихла.

Агнес Уайлдер не вернуть.

Какая-то пустота заполняет комнату ожидания. Когда умирает родственник, положено печалиться, даже горевать. Но у нас ни слезинки, только пустота. Мне не жаль, что она умерла. Но я и не рада. Просто это случилось, а понимание, что делать дальше, еще ко мне не пришло.

Жизнь в больнице утихает по мере того, как расходятся пациенты и посетители в конце дня. Остаются те немногие измотанные, с которыми случилось худшее. Когда кто-то умирает, нужно пройти через определенные больничные процедуры. В основном они состоят из ожидания, пока кто-то выполнит свою работу, а затем сообщит тебе, что дело сделано.

Могильный Прах сидит с мусорным ведерком между ног, чтобы ссыпать туда деревянную стружку оттого, что он вырезает. Тетя Вайолет пролистывает какой-то журнал о домашнем хозяйстве, кажется, уже в третий раз.

– Я не могла спасти бабулю, – сообщаю я полу, не в силах смотреть при этом тете Вайолет в глаза. Не знаю, почему мне стыдно. Тетя Вайолет не то чтобы тоже как-то особо любила мать. Наверное, мне просто нужно сказать ей, что я пыталась. – Прах говорит, дело в моем даре, – говорю я, вытаскивая ниточку из джинсовых шорт. – Что-то о божьих правилах про кровь от крови… – Которые кажутся тем несправедливей, чем больше я об этом думаю. – Нельзя заговаривать смерть родни.

Еще одна мысль ускользает от меня. Я так же не могла заговорить смерть Эллиса. Это же не может значить?.. Конечно нет. Во всем виновато пиво, которое я выпила в тот день.

Могильный Прах сдувает лишнюю стружку, прилипшую к маленькой деревянной поделке, привлекая наше внимание. Он поворачивает поделку из стороны в сторону, размышляя, как именно продолжить вырезать ее.

Сидя там, смотря на него, я вдруг понимаю, что он один из немногих оставшихся у меня близких, какими бы странными ни были наши отношения. И есть неплохой шанс, что и его у меня заберут.

– Ты в этом замешана, – говорю я тете Вайолет. Она бросает на меня быстрый взгляд, не понимая, о чем я. – Ратледжи не узнали бы о моем масле пожирателя греха и том, на что оно способно, если бы ты им не помогала. Дважды. – Я поднимаю два пальца, чтобы она осознала тяжесть своих проступков.

Она начинает ковырять ногти, будто ничего более интересного в мире сейчас нет.

– Ты использовала меня в детстве, – продолжаю я.

Не знаю, почему меня это вдруг так задевает. У меня была вся жизнь, чтобы это обдумать, и вот сейчас злоба поднимает свою уродливую голову. Бабули нет. Адэйр тоже. Праха могут отправить в тюрьму. И кажется, будто народ в округе умирает направо и налево. Весь мир будто катится под откос. Бремя этого давит на грудь, душит меня.

– Прах может сесть в тюрьму за то, что к нему никакого отношения не имеет, – говорю я ей. – Черт, да они вполне могут и за мной прийти. Ты знала, что Ребекка Ратледж собиралась сделать с моим маслом? Как планировала использовать его?

Тетя Вайолет начинает постукивать скрещенными ногами. То, что я вываливаю ей на плечи, с чем заставляю встретиться лицом, нервирует ее. Она суматошно ищет в сумке пачку сигарет, достает их, будто собирается закурить. Затем вспоминает, где находится – в больничной комнате ожидания, – и засовывает обратно.

Она вздыхает.

Тяжело и протяжно, будто остатки сил на борьбу у нее кончились и она решила выложить на стол все, чтоб Господь сам разобрался.

– Я не была уверена, – бормочет тетя Вайолет, все еще не в силах посмотреть на меня. – Но я знала, что она хочет сделать что-то дурное. Хотела бы я сказать, что, знай наверняка, как она им воспользуется, не отдала бы его. Но я бы соврала. Я была тогда в заднице. Обнималась с бутылкой крепче, чем когда-либо. Твой дядя Дуг умер, а я осталась растить двух детей на гроши, которые зарабатывала на дерьмовой работе. Не говорю, что это меня извиняет. – Она бросает на меня короткий взгляд. – Просто объясняю, что голова у меня была забита всяким дерьмом, и я не думала, как это навредит тебе или ему… – Она указывает большим пальцем на Могильного Праха. – Или кому-то еще.

Она ненадолго замолкает и рискует взглянуть на меня, удостовериться, что я ее слышу. Я пытаюсь.

– Мне просто нужно было пробраться сквозь трудности, которые отвесила мне жизнь тогда. Но кажется, будто трудности никогда не кончаются. Знаешь? Только разберешься с одним, получай другое. Хотелось бы мне начать с чистого листа. И со свежей головой, чтобы можно было все исправить. Хоть раз все выправить. – Тетя Вайолет снова смотрит на меня, по-настоящему смотрит. Будто видит меня и все дурное, что выпало на мою долю.

И я тоже ее вижу. У нее доброе сердце, полное нерастраченной любви, несмотря на дичь, которую она творила. Она выпрямляется, и краткий миг просветления смывает стыд с ее лица, будто она вдруг вспоминает, что ее жизнь еще не закончилась. Не поздно все исправить.