Дана Эльмендорф – В час ворон (страница 38)

Я хочу, чтобы это прекратилось.

Ноги работают быстрее головы, и я чеканю шаг прямо мимо шерифа к ступеням крыльца, и Рейлин цепляет меня за руку.

– Это случится, – говорит она. В горле у меня встает ком. – Сейчас мы сделать ничего не можем. – Мне хочется сказать, что она ошибается, что я могу остановить это, здесь и сейчас.

Но где-то внутри я знаю, что она права. Этого хватает, чтобы я отступила.

Я кидаю хмурый взгляд на бабушку. Какой бы могущественной она себя ни представляла, остановить их она тоже не может. Может, она никогда и не была могущественной. Может, она просто годами поддерживала и манипулировала моими раздутыми детскими страхами. От этого я только больше ее ненавижу.

Что бы ни убило Стоуна Ратледжа, они считают, что масло пожирателя грехов сыграло свою роль. Шерифу неважно, что у дедули было заражение крови оттого, что оно накопилось в теле за годы заговаривания смерти. Для них все выглядит одинаково. Двое мужчин из очень разных социальных слоев. Самая очевидная связь… я.

Мы вместе теснимся, прячась на крыльце от небесного плача. Я бы что угодно отдала за то, чтобы вернуться в пещеру с Грачом. Заползти в его объятья и притвориться, что этот мир не существует. Только он и я на том маленьком островке счастья, который мы устроили для себя.

Ковш продолжает опустошать мою душу – черпать, бросать.

Черпать.

Бросать.

Черпать – человек, управляющий трактором, останавливается на середине движения и машет шерифу.

Они добрались до соснового ящика. Кровь отливает от лица, и меня бросает в холодный пот.

Щелчком пальцев шериф Джонс направляет двух уже стоящих во дворе мужчин в дождевиках с лопатами, готовых закончить работу.

Кажется, что если кто-то и должен копать, то Могильный Прах. Он уложил дедулю в землю, он должен его и достать. Я оглядываюсь, осознавая, что ни его, ни его пикапа не видно.

Это занимает какое-то время, но они обнажают сосновый ящик, оборачивают вокруг него стропы и вытаскивают из земли. Толстая сосновая доска, покрытая густым защитным слоем лака и масла, не сильно сгнила – Могильный Прах знает, как сделать приличный ящик для мертвеца.

За раскатом грома следует разделяющая небо злая молния.

Дедуля не рад происходящему.

Мужчина вставляет под крышку лом – я задыхаюсь и отворачиваюсь. Будто из-под меня вырывают корни, как из-под дерева в грозу. Рейлин утешающе обнимает меня за плечи.

Сердце сжимается в груди, страшась малейшей улики, которую они могут обнаружить. Что они смогут использовать мой дар против меня же. Могут найти причину навсегда отослать меня.

Потому что я дьявольское отродье. Этот город проклял меня и мою душу давным-давно.

Бабуля просто стоит там в своей слишком свободной белой рубашке, истрепавшейся от времени и работы в саду, потому что она когда-то была дедулиной. Коричневая юбка – тряпка с эластичным поясом. Безэмоциональный мешок с костями, обернутый в ткань, – вот что бабуля из себя представляет. Ее сердце – безжизненный холодный камень, равнодушный к происходящему здесь. Я поворачиваюсь к ней.

– Сделай что-нибудь, – умоляет мой голос. – Не позволяй им забрать его.

– Молчать! – рявкает она в ответ. – Никакого толку с этого не выйдет. Ты уже достаточно натворила. – И когда она склоняет голову в мою сторону, я замечаю латунную цепочку ключа с зубчиками-зубами на ее шее. Наверняка знает, чем я занималась, если понимает, какой рецепт я украла. Но какое мне дело? Она все равно и не пошевелится помочь с шерифом.

В груди вспыхивает злость. Устраивается под костями. Добирается до самой моей сердцевины. Я протискиваюсь мимо бабули и заместителей шерифа на крыльце и ухожу в дом.

Рейлин спешит за мной внутрь.

– Милая, может, тебе просто…

– Иди домой. – Я разворачиваюсь, резко и быстро. Ее глаза на миг расширяются от удивления, а потом сужаются от обиды. Я заталкиваю внутрь ярость, которая бурлит во мне, понимая, что не надо было срываться на нее. Но прямо сейчас я едва могу дышать, не то что вести разговоры. Я цепляюсь за последние капли доброты, оставшиеся во мне. – Я ценю тебя, очень ценю. Мне просто нужно… немножко продышаться.

Благослови ее Господь – ее глаза смягчаются невысказанным пониманием. Она протягивает руку и легонько сжимает мою.

– Позвони мне потом.

Я киваю. Дверь-ширма медленно закрывается за ней.

Вода тонкой струйкой течет из крана на кухне, пока я наполняю стакан. Я выпиваю его, затем еще один. Ни тот, ни другой не в состоянии потушить злость, фрустрацию, горечь – все, что пожирает меня сейчас.

Меня немного утешает знание, что самая изобличающая улика сейчас дома у Рейлин – бутылочка из-под духов.

Я тянусь к крану, чтобы наполнить третий стакан, когда замечаю, чего нет в нише на кухне. Пустое место, чистое, там, где обычно стоит знакомый ящичек. Там полно рецептов, которые могут уличить нас обеих, и не только в смерти Стоуна Ратледжа.

Я лихорадочно оглядываю кухонный стол. Пробегаюсь по полкам. Залезаю в ящики. Где бы я ни искала, ничего.

Он пропал.

На полсекунды мысли путаются от непонимания. Зачем, бога ради, бабуле прятать ящичек с рецептами – меня защитить?

Я фыркаю себе под нос. Да зачем ей. Она защищает себя.

Скрип несмазанной двери-ширмы заставляет меня развернуться. Бабуля шаркающей походкой заходит в дом. Из-за ее возраста и хрупкого телосложения ее невозможно подозревать и в убийстве мухи.

– Собираешься поведать мне, чем занималась? – Ее голос похож на что-то тяжелое и с зазубринами, что скребет землю. В ее тоне всегда слышатся обвиняющие ноты. Эта нота тычет в меня своим уродливым пальцем, будто все – моя вина. – Или мне нужно спрашивать дважды?

Полные презрения слепые глаза пялятся прямо на меня. Ее очерствевшее сердце всегда выискивает причину срезать меня. Я хочу бросить в нее всеми имеющимися у меня вопросами, но сейчас не время – не когда силы правопорядка толпятся у дома. У меня нет ни малейших сомнений, что, если на нее хоть немного надавят, она сдаст меня, если это поможет спасти собственную задницу. Она на Библии поклянется, что ящичек с рецептами мой.

– Не знаю, где ты спрятала рецепты, – мой голос угрожающе тих, – но если ты хоть на секунду уверилась, что я не расскажу шерифу, как ты пользовалась моим маслом, то ты жестоко ошибаешься.

Бабуля меняется в лице, сереет почти до цвета пепла, когда она осознает мои слова. Ее затуманенные глаза отбегают к нише, где должен стоять ящичек. Для ее больных глаз окно выглядит прямоугольником света. Черный квадрат, обычно стоящий там, пропал.

Узловатыми артритными пальцами она хватает латунную цепочку с ключом, как тревожный священник четки. Она испугана. Боже мой, она испугана.

Я опираюсь спиной на раковину, понимая вдруг, что не бабуля спрятала рецепты. Единственный человек, который когда-либо заходит в дом, – это…

Из окна видно, что Могильный Прах вернулся, а с ним приехали другие заместители шерифа. Этот осел спрятал рецепты, чтобы защитить ее.

Я выскакиваю на задний двор, чтобы разобраться с Прахом. Дождь немного поутих, но все еще упорствует и не заканчивается.

– Извините, заместитель, – говорю я офицеру, который стоит на крошечном крыльце коптильни с дробовиком Праха в руках. Он не останавливает меня, когда я врываюсь в спальню Могильного Праха.

Он поднимает взгляд от пиджака для похода в церковь, который надевает.

Не помню, когда в последний раз заходила к Могильному Праху – наверное, годы назад. В ржаво-красном платяном шкафу, который старше нас с ним, на рейке висят только шесть рубашек. Шкаф сделан из аппалачской сосны и выкрашен домашней молочной краской, тонированной красной глиной. На полке сложены четыре пары рабочих брюк и пара нижних футболок. У кровати – единственная масляная лампа и Библия. Кувшин и тазик теснятся на столике рядом с маленькой дровяной печкой. Абсолютный минимум средств существования. Ничего современного. Это не от нужды. Он выбирает эту жизнь. В этом личное искупление Праха, но искупление за что, я не знаю.

– Как мило, что ты к нам присоединился, – язвлю я. Затем, вспомнив свою цель, добавляю сквозь сжатые зубы: – Где ты его спрятал? – Он прекрасно понимает, о чем я. Я вижу это по глазам.

В своем привычном духе он не говорит ни слова. Просто садится на крошечную постель, с которой снято и сложено в изножье белье, как будто ей какое-то время не будут пользоваться. Он переодевает рабочие ботинки на церковные. Отличаются они только отсутствием царапин.

Иногда Могильный Прах кажется нестареющим, но теперь, хорошенько в него вглядевшись, я замечаю разбегающиеся от уголков глаз гусиные лапки. Седина припорошила пушистые виски. Руки огрубели и покрылись морщинами за годы физического труда.

– Куда ты собираешься? – спрашиваю я, заметив небольшую сумку на полу.

– Прах, ты готов? – спрашивает заместитель, ждущий снаружи двери.

Могильный Прах кивает, затем переводит темные глаза на меня.

– Я пообещал твоей матери сделать все для твоей защиты, – вот и все, что он говорит.

Эти простые слова отталкивают меня на шаг. Он выходит на крыльцо своей однокомнатной коптильни и складывает руки за спиной.

– Джонси Элайджа Хэйуорт, – говорит заместитель, полностью называя имя Могильного Праха. – У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может и будет использоваться против вас в зале суда…