Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 76)

Каприччиола, нахмурившись, снова нырнул в хрупкие от старости листы хроник – тогда в монастыре использовали для записей самую дешевую бумагу.

– Ничего, – объявил он через несколько минут. – Совершенно никаких подозрительных событий! То ли юноша прекрасно владел собой, то ли…

– Его вовремя отослали, – подхватил Игнаций. – Сила кипела и хлестала через край, а учить владеть ею начинающего некроманта было некому. Рано или поздно люди подняли бы тревогу. И отец спас наследника, не зная, что нужно спасать жену. Впрочем, первое обследование семьи ничего не показало… Не вмешайся насильник, все могло бы обойтись, а там и молодой Энидвейт, научившись держать себя в руках, мог бы вернуться домой.

– Как же его все-таки звали… – пробормотал Каприччиола, сосредоточенно грызя мягкую макушку пера. – Ну не может имя человека просто потеряться! У крестьянина – еще ладно, но наследник рыцаря такого старинного рода…

– А род действительно старинный?

Игнаций допил остывшее вино, поправил покосившуюся свечу, грозившую заляпать воском разложенные листы. Каприччиола кивнул:

– Первый Энидвейт пришел в Арморику еще до Войны Сумерек. Геральдическая книга герцогства гласит, что лен был ему пожалован за услуги по охране побережья, оказанные королю Таорсину Второму. Тогда никакого баронства Бринар не было и в помине, Энидвейты владели землями раза в три большими, чем сейчас, но позже впали в немилость и изрядно обнищали. А Велерий Первый пожаловал изрядную часть их бывших владений семье своей фаворитки, наградив ее мужа баронским титулом. При батюшке нынешнего короля, храни его Благодать, чаша весов окончательно склонилась в пользу Бринаров, а у Энидвейтов остались клочок пахотных земель, небольшой лес да замок-развалюха. Приданое жены слегка поправило дело, и не вмешайся ненасытный сосед-малефик, дама Энидвейт вымолила бы у Света еще много милостей для своей семьи. Жаль, что у них не принято было называть первенца именем основателя рода…

– Жаль, – согласился Игнаций. – Было бы гораздо проще его найти. Но меня даже больше заботит вопрос, почему Ворон вернулся в родные места только сейчас? Или именно сейчас… Могла встреча с баронессой Бринар быть чистой случайностью? И не многовато ли вокруг этой дамы случайностей с колдовским душком?

– Бринар не ведьма, – помрачнев, отозвался Каприччиола, поднимая голову от записей и встречая взгляд Игнация. – Я ручаюсь в этом. И Благодать совершенно ясно отметила ее ответ на суде как правдивый. Разве что…

– Что же? – мягко спросил Игнаций.

– Дама Энидвейт. Она тоже прошла обследование и была признана чистой от колдовского дара. Что удалось одной, могла сделать и другая, если знала секрет. Простите, отец мой, я поторопился оставить Бринар в монастыре.

– Вы проверили все, насколько могли, я не сомневаюсь, – спокойно сказал Игнаций. – Мы не знаем, есть ли связь между этими женщинами. Мы даже не знаем, насколько старательно и добросовестно обследовали Энидвейт. Но Женевьеву Бринар следует немедленно забрать из монастыря. И вернемся к интересующему нас году в других источниках.

Молча кивнув, инквирер потянул к себе стопку копий и выписок из архива капитула Стамасса, Игнаций сделал то же с бумагами из столицы.

– Ничего серьезного, – заключил часа через два Каприччиола, разгибая спину и потирая глаза.

Игнаций и сам чувствовал себя обманутым. Год 1206-й от Пришествия Света Истинного был тих и благостен. В столице, правда, казнили двух колдунов и повитуху, промышлявшую абортивными средствами, но за целый год это совсем немного.

– Так-таки и ничего? – все же усомнился он больше для проформы, поскольку перепроверять Каприччиолу нужды не было, отец-инквирер заслуженно славился дотошностью и чутьем.

– В окрестностях деревни Годор поселянка видела темную фигуру, блуждающую по кладбищу. Подняла шум на все окрестности, но оказалось, что это звонарь местной церкви возвращался домой после службы да заблудился спьяну.

– Ожидаемо, – хмыкнул Игнаций, радуясь случаю отвлечься хоть такой малостью, поскольку слишком напряженный ум больше склонен к ошибке. – Вот так и рождаются россказни об умертвиях, а нам потом их проверяй. Что еще?

Каприччиола пожал плечами, неосторожно двинул локтем тяжеленную книгу, подхватил ее, не дав упасть со стола, и тут же почти скрылся в облаке пыли.

– Вот сюда бы… апчхи… тех юнцов, – раздраженно заговорил он, прочихавшись, – что думают, будто наше служение – сплошь драки с колдунами и нечистью. Одна… пыль… апчхи! вернее любого малефика уморит!

В устах невысокого коренастого человека, ни единой черточкой не похожего на паладина, это звучало забавно и правдиво. И вправду, Арсений Каприччиола куда больше походил на архивную крысу или ученого секретаря, чем на одного из лучших дознавателей Инквизиториума. Но работа дознавателей – не только архивы. Это выловленные из воды распухшие трупы бедолаг, повстречавшихся с глейстиг или обычными разбойниками, это распотрошенные младенцы, иной раз вырезанные прямо из чрева матери, это деревни, вымирающие от потравленной воды или сгнившего на корню жита. А еще вскрытые могилы, распятые девственницы, дети-подменыши… Ну, и бумаги, конечно. Тут Каприччиола совершенно прав.

– Идите-ка спать, Арсений, – сказал Игнаций, невольно улыбаясь, но Каприччиола, еще пару раз чихнув, поднял на него покрасневшие от пыли и усталости глаза:

– Вот еще, – сказал он устало, – в том же тысяча двести шестом и как раз не так чтобы далеко от Бринар пропал клирик церкви святой Адальберты. Столичной церкви, даже не стамасской. Некий мэтр Годфруа Ажиньяс. Никогда не слыхали это имя?

Игнаций покачал головой.

– И я не слышал. А ведь странно, вы должны были тоже сейчас увидеть записи об этом в архивной сводке столичного капитула.

Каприччиола с тоской заглянул в почти опустевший кубок, разом выхлебал остаток вина и тяжело вздохнул:

– И вправду, пора спать. Буквы уже перед глазами, как тараканы от веника, разбегаются! Так вот, мэтр Ажиньяс поехал из славного города Бревалена в Клерви, якобы на свадьбу сестры, и не доехал. Дело было под конец осени, самое предзимье. Когда все сроки возвращения мэтра прошли, настоятель святой Адальберты сделал запрос в Инквизиториум, из столицы дело попало в Стамасс, прошла зима, а к весне от мэтра, думаю, и костей не осталось. В тамошних-то лесах… апчхи!

– Вы сказали «якобы на свадьбу», – спокойно отметил Игнаций.

– Ну да. Никакой сестры у мэтра Ажиньяса в Клерви не обнаружилось, он вообще был родом из Греваллона, наш мэтр, вся его семья живет там. И зачем было врать?

– Еще спросите, зачем было пропадать? – хмыкнул Игнаций, растирая занывшие к непогоде запястья. – Ну, раз ничего любопытнее пропавшего клирика в том году не случилось…

В дверь тихонько поскреблись. Это точно был не Бертран, его негромкий четкий стук Игнаций знал отлично, так что почувствовал неладное еще прежде, чем в щель приоткрытой двери заглянул монах-привратник. Это означало вести. И вряд ли добрые, потому что добрые вести не стучатся в дверь главы инквизиторского капитула в третьем часу ночи. Мелькнуло сразу – король? Но лекари давали ему еще два месяца жизни, самое малое, и лишь поэтому Игнаций позволял себе такую роскошь, как пребывание вдали от столицы.

Кивнув монаху, Игнаций принял плотный пергаментный пакет, крест-накрест обмотанный алой лентой – знак высочайшей срочности и секретности. Задержание приравнивается к государственной измене и карается смертью, равно как и использование фальшивого донесения.

– Стамасс, – удивленно сказал он через несколько мгновений Каприччиоле, даже привставшему в кресле, – не Бревален.

– Значит, не король, – пробормотал явно подумавший о том же Арсений, опускаясь в кресло и жадно следя, как Игнаций торопливо вскрывает пакет. – Свет Истинный и Благодать Его да хранят герцога Альбана…

– Да хранят… – привычно отозвался Игнаций, пробегая глазами письмо.

Ему пришлось перечитать еще дважды, чтобы убедиться – все понято верно. Что ж, не то чтобы он совсем не ожидал… Но точно не такого!

– Читайте, – разрешил он, перебрасывая письмо Каприччиоле, поймавшему тяжелый лист, как собака ловит кусок, на лету.

– Бред какой-то… – еще через несколько минут растерянно отозвался Каприччиола, внимательно изучив послание, и эта растерянность в голосе многоопытного и неустрашимого инквирера подтверждала – все очень плохо.

– Бред, – согласился Игнаций, жалея о выпитом вине, которое теперь расслабляло и звало в постель, а не к раздумьям и действиям. – Домициан – святой? Наш архиепископ – и чудо небесное?

– Нет, почему же, вот в стрелу с соборной колокольни я вполне поверю, – пробормотал Каприччиола, вглядываясь в строки письма, словно мог разглядеть за ними случившееся в Стамассе. – Стрела – это возможно… Ну, ее, положим, вряд ли небеса послали, с таким люди лучше управляются. А хорош стрелок, однако! Видел я ту колокольню… Сверху по движущейся мишени, да неизвестно с каким ветром, да и времени у него было мало… Умелый человек стрелял!

– И попал, – сухо вернул Игнаций к действительности отца-инквирера, в голосе которого явственно слышалось если не восхищение, то уважение уж точно. – Попал, об этом все единого мнения. И ушел крышами, в этом тоже показания свидетелей сходятся. А стрела… Кстати, не стрела, а болт арбалетный, и на том спасибо… Болт от его светлейшества отскочил. «Словно отброшенный невидимой дланью», – процитировал он письмо.