Дана Арнаутова – Ворон и ветвь (страница 71)

– Храни вас Единый, – тяжело уронила Агнеса возле кареты, пока один из слуг раскрывал мучительно скрипящие в ночной тишине ворота.

Ров, выкопанный предками барона, давно обвалился и зарос кустарником, зато мост был крепок, его только этим летом подновили. Отблески факела в руках экономки красили еще не успевшие потемнеть доски, и пятна влаги от недавнего дождя казались лужами крови.

– И вас пусть хранит, – торопливо отозвалась Женевьева, подбирая уже отяжелевший от сырости подол. – Я напишу из Стамасса.

Чуть не вырвалось, что письмо она отправит с отпущенными слугами, но это было лишнее, и Женевьева умолкла. Время, сегодня шутившее то зло, то глупо, как бродячий жонглер на площади, застыло. Женевьева стояла в неверном пятне света от факела, фыркали лошади, взгляды людей скрестились на ней, а она почему-то медлила. Сбоку высилась стена замка, не слишком высокая, но толстая и выглядящая такой надежной. Пришлось напоминать себе, что надежность эта мнимая. С другого бока в темноту уходил мост, там были дорога, зимняя ночь и неизвестность. А вдруг Женевьева ошиблась?

Стиснув зубы и коротко кивнув на прощание, она решительно поставила ногу на ступеньку кареты, неуклюже влезла и села на сиденье напротив жмущихся друг к другу Энни и Эрека. Задернула плотную занавеску на узком окошке, сохраняя тепло, которого в промерзшей карете явно не хватало.

Ошиблась она или нет, в горящем доме долгие раздумья – к беде! А когда под ногами горит мост, и в ров прыгнешь, лишь бы подальше от огня.

Хлопнул снаружи кнут кучера, карета качнулась – второй из слуг прыгнул на запятки, скрипнули плохо смазанные колеса. Женевьева прикрыла глаза, истово молясь про себя, чтобы не пугать детей…

– Матушка… матушка…

Тихий голос сына вырвал ее из сна. Встрепенувшись, Женевьева не сразу поняла, где находится и почему вокруг все трясется, а потом память и понимание пришли разом. Карета, дорога!

– Матушка, – повторил Эрек, глядя на нее, еще сонную, в упор, и только сейчас Женевьева поняла, что голос у него странный. Тихий, верно, и слишком напряженный при этом.

Одной рукой сын обнимал за плечи спящую Энни, второй держал приоткрытой так тщательно задернутую ею занавеску, хотя в карете отнюдь не потеплело, пока Женевьева, к своему стыду, уснула прямо во время молитвы. И жаровня не помогла.

– Эрре, что ты… – начала она раздраженно про занавеску и тут же осеклась, потому что Эрек поднес палец к губам и снова заговорил сам:

– Матушка, мы свернули не на ту дорогу.

– Как… не на ту? – обмерла Женевьева, мгновенно поверив Эреку – тот не раз ездил с бароном на охоту и знал эти места куда лучше нее.

– Поворот к Королевскому тракту милями десятью дальше, – с тем же холодным спокойствием тихо пояснил Эрек. – Развилку к монастырю мы уже проехали. Я все боялся, что мы свернем туда, потому и не спал. Это тупик, матушка, здесь когда-то был ручей и стояла мельница, потом вода ушла. Нехорошее место. Глухое.

Ужас, таившийся где-то внутри все последние дни, плеснул через край, требуя выскочить из ставшей ловушкой кареты. Женевьева стиснула края шали, не зная, что делать. Молиться? Кричать? Или все это какая-то ошибка?

– Буди Энни, – сказала она чужим голосом, едва слыша сама себя. – Тихо буди. У нас оружие есть?

Эрек молча потянул что-то рядом и показал ей короткий, в локоть длиной, меч оруженосца – единственное оружие, не считая ножа, что мог носить по своему статусу не вошедшего в возраст дворянского сына.

– Хорошо, – сказала Женевьева все теми же непослушными губами, хотя ничего хорошего в этом не было.

Карета теперь тряслась вовсю, заброшенная дорога – это не баронский тракт, законный отпрыск королевского и потому содержащийся в порядке. Тупик, куда и днем-то никто не заедет, а на глухом зимнем рассвете… Значит, их не повезут в Стамасс. Впрочем, и в монастырь тоже. Они пропадут по дороге, выехав из замка и не добравшись никуда.

– Давно свернули? – спросила Женевьева, подбирая мешающиеся в ногах юбки.

– Нет, – быстро, напряженно ответил Эрек. – Я сразу вас разбудил. Поворот обратно шагах в ста.

– Монастырь близко?

– Милях в семи.

И уже рассвело… Ах, как плохо! В темноте она бы велела Эреку прыгать из кареты и тащить Энни в лес, а сама попыталась бы задержать. Двоих мужиков?

Женевьеву заколотило. Энни, проснувшись, переводила испуганный взгляд с нее на Эрека и обратно. Твари! Какие же твари! Детей за что?! Эрек даже не наследник!

– Все хорошо, доченька, – уверенно сказала Женевьева, но улыбнуться не смогла, да Энни бы ей и не поверила. – То есть пока не очень, но будет хорошо. Тихо, лисичка моя, не бойся и не шуми.

В лисичку они играли еще в Молле, и Эрек замечательно искал спрятавшихся «зайцев», зато Энни отлично пряталась, замирая, как настоящий звереныш. Глупость какая в голову лезет. Может, выпихнуть из кареты хотя бы ее? Нет, не убежит.

– Эрек, дай мне меч.

Медлить было нельзя, с каждым поворотом колеса они удалялись от спасения.

– Дай мне меч, – прошипела Женевьева. – Сейчас я открою дверь, подниму шум и ударю первого, кто сунется, а ты выскочишь и побежишь. Не спорь! Ни я, ни Энни убежать не сможем. Беги изо всех сил – к монастырю. Ты хорошо бегаешь, ты успеешь. Приведи помощь, а мы постараемся продержаться. Не спорь, ради Света, времени нет!

Несколько мгновений он смотрел на нее расширенными глазами, потом кивнул. И тут же замотал головой, лихорадочно шепча:

– Нет, не так. Жаровня! Я ударю мечом, а вы следите за другой стороной. Сунется – углей в морду…

Они не успели. Совсем немного не успели. Карета, жалобно скрипнув всеми колесами, окончательно встала, и кучер, спрыгнув с козел, молча рванул дверцу. И сразу же – второй, с другой стороны. Эрек, оскалившись, как звереныш, дернул меч из ножен, попытался ударить ногой в бородатое лицо. Закричала Энни. Женевьева, подхватив жаровню – просто железное ведро с углями, откинула крышку, сыпанула в лезущего внутрь кучера.

– Беги! – крикнула, выталкивая Энни из кареты мимо воющего мужика, пока тот хватался за лицо. – Беги в лес!

Никуда она не побежала, так и замерла в трех шагах от кареты, и протерший глаза верзила обернулся к ней, потянул из ножен на поясе охотничий нож, а Эрека уже вытащили с другой стороны. Там шла глухая возня, кто-то хекал надсадно, и Женевьева, вываливаясь к Энни, со смертельной, безнадежной ясностью понимала, что ее сына убивают…

Ведро так и валялось у двери кареты. Подхватив его снова и совсем не чувствуя веса, Женевьева с размаху ударила верзилу по затылку.

– Беги, дура! – крикнула снова истошно. – В лес!

Энни, будто поняв, кинулась прочь, но не в лес, а по дороге. Глупо, суматошно, и не убежать ей было никуда в длинном платье и тяжелом теплом плаще. Но она бежала и кричала что-то звонким детским голосом, теряя последнее дыхание. Не убежит, никак! Понимал это и верзила, потому развернулся к Женевьеве, которой было совсем не страшно, только тоскливо. Не могла она бояться, просто не получалось, и, если бы не Эрек, который тоже кричал что-то с другой стороны кареты, кричал, а она даже слов не могла разобрать, так и стояла с дурацким ведром-жаровней наперевес…

– Шлюха молльская! – рыкнул тот, что стоял напротив нее. – Тварь грязная, и ублюдки твои…

Он шагнул к Женевьеве, раз, другой, и вдруг оказался совсем рядом. Как во сне, Женевьева увидела блеснувший нож, широкий, но странно короткий, и почувствовала удар в грудь. Больно не было, она просто упала на спину, глупо подумав, что выкидыша не будет – не успеет случиться. Верзила навалился на нее и зачем-то рвал шаль с плащом. Бешеные глаза, мутно-белесые, со скопившимся в уголках гноем, были еще противнее гнилого дыхания, а Энни все кричала, и Женевьева повернула голову в ее сторону, надеясь только на то, что вдруг девочка догадается скинуть плащ… Сто шагов до баронской дороги. Свет Истинный, всего сто шагов!

Но до поворота было меньше. Энни почти успела добежать и все кричала и кричала, а боли все не было, Женевьева будто плыла в тяжелом, жарком мареве, низ живота наливался тяжестью, эта тяжесть шла вверх, и Женевьева знала, что, когда она дойдет до сердца, наконец-то удастся умереть.

А потом она подумала, что сошла с ума. Ведь только во сне бывает такое. И еще в сказках или рыцарских романах. Энни едва успела отскочить на обочину, еще немного – и вылетевшие из-за поворота всадники смяли бы ее. Женевьева видела их краем глаза, она никак не могла крикнуть или хотя бы вздохнуть, смотря только на тонкую фигурку в темно-синем плаще, крошечную кляксу на серо-черном фоне леса. И потому даже не поняла, куда делись тяжесть и гнилое дыхание, и почему ее грудь мокрая и горячая, и кто кричит ей в ухо, тормоша:

– Матушка! Матушка!

Эрек плакал и кричал, Женевьева хотела сказать ему, что с ней все хорошо, но губы не слушались. Растрепанный, с черно-синей скулой и рассеченной кожей на виске, сын был страшен. Но он был жив! И он, и Энни! Женевьева закрыла глаза, думая, что хорошо бы еще хоть раз перед смертью вздохнуть полной грудью, но низ живота словно жевала тупая наглая корова, совсем как та, соседская, в Молле, что однажды украла у них с веревки выстиранное белье…

В нос ударил острый запах нюхательной соли. Женевьева сморщилась, чихнула и поняла, что жива.