Дана Арнаутова – Грани безумия. Том 1 (страница 74)
«Я стал королем, – подумал он с ужаснувшим его самого равнодушием, падая на постель. – Мой ребенок умер, моя жена кричит от сердечной боли и не хочет меня видеть, а я… я думаю, что теперь многое изменится. Я стал королем. И больше не могу позволить себе слабости, не могу прятаться от того, что происходит со мной и Дорвенантом. Я люблю ее, видят Благие, люблю! Но не знаю, как теперь защитить. Ничего, я придумаю. Потом. А сейчас нужно как-то пережить это все…»
Рядом неслышно появился Джастин с чашкой в руках, и Аластор послушно выпил горчащий шамьет. Снова вспомнился Лу. И Айлин. Хоть бы они не почувствовали его боли! Целители клялись, что связь достаточно ослабла. Дункан как-то обронил, что теперь даже смерть одного из них не окажется для остальных опасной. Вот и хорошо, не нужно Лу и Айлин это переживать! Но будь они рядом…
Он вдруг понял, что не хочет видеть никого, кроме этих двоих. Матушка и отец его бы утешили, но… Они не любят Беатрис. И ничего с этим не поделать. Вспомнилось, как матушка посылала миртовое деревце Айлин, хотя ее собственная невестка тоже носила дитя и была бы, наверное, рада подарку. Хотя бы в знак, что семья Аластора забыла прошлое и готова примириться ради сына и внука или внучки. Но деревце получила Айлин – с самыми лучшими и нежными пожеланиями. И хотя он верит, что матушка и отец никогда не порадуются несчастью Беатрис, делить с ними горе он не хочет. Только не это горе.
Дункан? Месьор д’Альбрэ? О да, они посочувствуют… Но это все не то! Один – друг и советник, второй – друг и наставник, но перед ними стыдно показаться слабым. Не способным справиться с горем. Отчаявшимся. Перед Айлин и Лу не стыдно. Они его видели всяким – в том походе, который их связал крепче, чем родных или возлюбленных. Ни Айлин, ни Лучано он бы не постыдился. Но… Друг сейчас идет по канату над своей собственной пропастью, и Аластор скорее откусит себе язык, чем потребует помощи от того, кто и так рискует. Айлин мало того что замужем, и муж имеет право не отпустить ее из дома, она беременна! И для нее беда и горе Беатрис особенно ужасны. Нет, Айлин даже звать нельзя, ее нужно беречь.
Значит, что? Он справится и так. Ничего такого уж невыносимого, просто никого не хочется видеть. Беатрис не хочет видеть и слышать его, а он – всех остальных. Логично на зависть Аранвенам!
Джастин еще несколько раз появлялся, пытаясь напоить или накормить его, но Аластор терпеливо отсылал камердинера раз за разом. Тихо, спокойно, даже учтиво – старик не виноват, что переживает. Дважды приходил канцлер – ему Аластор тоже объяснил, что тревожить его не нужно. Разве что Беатрис позовет. Кстати, как она себя чувствует? Спит? Прекрасно. Беллиссимо, как Лу говорит. Проснется – пусть ей скажут, что Аластор просит разрешения зайти. А все остальное – подождет. И если еще раз кто-нибудь сунется с изъявлениями сочувствия… Аластор вспомнил чью-то отвратительную рожу, неведомо как пробившуюся мимо охраны, и поближе подтянул секиры. Да, ему вполне удобно сидеть на полу возле кровати. Нет, обедать он не станет. И ужинать – тоже. И вообще, неужели так сложно просто его не беспокоить?!
Кажется, Ангусу он тоже нагрубил. А может, наоборот, был слишком вежлив – почему-то эти понятия путались и совершенно не различались. Что он точно помнил, это как пообещал гвардейцам с другой стороны двери службу даже не егерях, а в свинопасах, если пустят кого-нибудь… кого-нибудь такого, в кого придется кинуть секирой, раз по-хорошему не понимают.
Слава Благим, канцлер больше не приходил. Джастин тоже где-то прятался, и только Флориморд ткнулся Аластору носом в руки и замурчал. Потом заполз к нему на колени, не переставая мурчать просто-таки исступленно, и замер там большим, теплым, пушистым комком. Аластору очень хотелось расплакаться, запустив пальцы в длинный мех, но слезы будто выгорели, как и весь он изнутри.
Потом за окном вроде бы стемнело. Аластор погладил кота и попытался сказать ему, что вовсе не обязательно сидеть на коленях столько времени. Джастин его покормил бы… Но Флориморд уходить отказался, а звать ради этого камердинера не было ни сил, ни желания. Как и для того, чтобы разозлиться наконец на себя и сделать хоть что-нибудь. Оказывается, на злость нужно очень много сил.
А потом дверь в спальню открылась. Аластор хотел рявкнуть, что никого не звал, но шелест платья вдруг заполнил все вокруг, и каблучки простучали по паркету несколько раз, прежде чем ковер заглушил шаги. Она подошла, встала рядом, положила ему, сидящему с котом в обнимку, позорно скорчившемуся от боли, руку на плечо. И боль не прекратилась, но Аластор вдруг снова смог вдохнуть полной грудью. Он даже удивился, поняв, что раньше никак не получалось. А теперь – да!
– Я пришла, – сказала она и села на кровать прямо за его плечом, погладив Аластора по голове.
Аластор повернулся, не в силах удивиться этому чуду, принимая его с тихой безмерной благодарностью, – и уткнулся лицом в плотный шелк с самым родным и правильным запахом на свете.
Глава 20
Рецепты ссор и примирений
Слишком поздно Грегор понял, что ссора его жены с компаньонкой не завершилась даже после его обстоятельных и, казалось бы, убедительных объяснений.
Конечно, после разговора с Айлин он вызвал сударыню Эванс и велел ей впредь быть почтительнее к леди и к ее гостьям. Если его жене угодно принимать сударыню Донован и считать ее ближайшей подругой, не компаньонке это оспаривать. Что касается пряного шамьета и прочих вещей, которые могут повредить его жене и ребенку, за этим нужно строго следить, но в сомнительных случаях следует осведомляться у леди Эддерли. А главное, компаньонка должна всеми силами развлекать его жену, стараться всячески ей услужить и заботиться, чтобы у миледи было хорошее настроение.
Заверив его, что все поняла и сожалеет, что вызвала неудовольствие милорда и миледи, Эванс отправилась к Айлин, чтобы принести ей извинения, однако вернулась ни с чем. Айлин не пожелала ее видеть. Впрочем, к ужину в тот день вышла совершенно спокойной, и только чуть припухшие глаза выдавали, как сильно она расстроилась. Но с компаньонкой держалась ровно, хоть и холодно, и Грегор решил, что все вскоре наладится. Айлин привыкла к свободе Академии, ей нелегко принять новую роль жены и будущей матери, взрослой женщины и хозяйки дома. Нужно быть снисходительным, она ведь так старается и капризничает очень редко!
А утром она впервые не позволила ему поцелуй на прощание!
Каждый раз, уходя на службу, Грегор касался ее щеки губами с чувством, больше всего похожим на благоговение. Разумеется, настоящие поцелуи допустимы только в спальне, он бы ни за что не оскорбил свою жену неуместным проявлением чувств там, где могут увидеть посторонние. Но этот поцелуй на прощание – такая милая вольность! И память о нем грела сердце весь день, пока Грегор снова не возвращался домой…
В это утро Айлин позавтракала с ним как обычно, однако потом, выйдя в холл, не подошла, а присела в реверансе, восхитительно изящном, несмотря на уже заметную полноту. В реверансе! Словно… словно перед чужим человеком! Грегор так растерялся, что не сообразил ничего сказать, а его Айлин, продолжая демонстрировать безупречные, но ледяные манеры, благовоспитанно пожелала ему доброго пути и приятного дня, после чего сделала реверанс еще раз и… ушла! Ушла к себе, как и положено леди, исполнившей долг почтительной жены и проводившей супруга за пределы дома.
Впервые за все месяцы бесконечного и беспредельного счастья Грегор почувствовал себя обокраденным. Он и сам не представлял, как важен для него был этот маленький ритуал, подтверждающий их с Айлин супружескую нежность. Словно ежедневный обет любви и верности, который должен был хранить их обоих. Впервые его день начался с чего-то иного, правильного по форме, но совершенно неверного и чуждого по сути. И это оказалось так больно и обидно!
Неудивительно, что в Академию он уехал в преотвратном расположении духа, твердо решив, что вечером непременно помирится с женой. Она остынет, обдумает свое поведение… Айлин хоть и бывает легкомысленна, однако воспитана как леди и поймет свою неправоту. А он… Он извинится, разумеется, и постарается загладить этот неприятный случай. Да, решено, просто нужно показать, что ничего не изменилось, и он по-прежнему ее любит!
В задумчивости он прошел мимо башни Архимага и опомнился, лишь открыв дверь преподавательской комнаты. Что ж, возможно, это и к лучшему? Давно он не разговаривал с коллегами, как в старые добрые времена. Видеть их, правда, не хочется, но тем больше оснований не потакать дурному настроению, а исполнить долг Великого Магистра.
– Доброе утро, милорды, – поздоровался он и оглядел комнату.
Перед началом первого занятия компания здесь подобралась исключительно разнообразная. Большинство магистров и даже несколько обычных преподавателей. Грегор чуть нахмурился, заметив у окна Витольса, который негромко, но оживленно рассказывал что-то лорду Эддерли. Пожилой некромант слушал благосклонно, кивал и щурился, как сытый кот, а его губы то и дело тянула улыбка. Неужели этот выскочка не теряет надежды занять место на факультете некромантии?! Уж Эддерли как никто другой должен понимать бессмысленность профана среди магов!