Дана Арнаутова – Двойная звезда. Том 2 (СИ) (страница 59)

Все-таки правильно он сделал, что пять лет назад при их последней встрече не стал ворошить прошлое и поднимать мертвую любовь из могилы, куда сам ее загнал. Джанет счастлива – это единственное, что он может сказать себе если не в оправдание, то в утешение. И не думать об этом! Не думать…

– Который час? – бросил Малкольм, и Джастин, поливающий ему на голову из кувшина теплую душистую воду, почтительно сообщил:

– Пятый, ваше величество. Лейб-лекарь уже ожидает.

Это хорошо. Малкольм по опыту знал, что краткая передышка, даруемая ванной, скоро сменится лихорадочным ознобом, болью в сердце и тяжелой мучительной одышкой. Карвейн, барготова дрянь, так легко свои жертвы не отпускает. А вино уже давно перестало действовать. Точнее, выпить его столько, чтоб забрало как нужно, Малкольм не мог. Могучее тело, наследие Дорвеннов, упрямо сопротивлялось отравленному разуму, извергая обычную выпивку. И хорошо, а то бы Малкольм уже совсем спился, наверное! А так он еще поборется и справится обязательно!

Джастин промыл ему волосы и принялся растирать спину и плечи жесткой намыленной мочалкой, именно так, как Малкольму нравилось, до красноты и пылающей кожи. Это тоже было частью обычного ритуала, который позволял почувствовать жизнь обновленной и правильной. Откинувшись на пологую спинку купальни, где запросто могло бы вольготно развалиться двое таких, как он, Малкольм блаженствовал, ловя краткие последние мгновения покоя. Потом, безупречно уловив миг, когда по телу прошла первая волна озноба, неуклюже выбрался из теплой воды, завернулся в простыню, не вытираясь, и пошел в спальню, где уже сменили постель, открыли окна, впуская свежий воздух, и поставили Флориморду миску с сырой печенкой.

Стоило Малкольму грузно опуститься на постель, кот бросился к нему, запрыгнул на колени и принялся яростно тереться мордой об руки, оставляя серо-белую шерсть на влажной коже.

– Ах ты, морда, – умиленно пробормотал Малкольм, почесывая кота за ухом. – Один ты меня любишь каким угодно… Любишь ведь, а?

Кот урчал, подтверждая, что любит, хотя Малкольм отлично знал: врет. Пьяным Флориморд его только терпел. Но даже это было гораздо больше, чем Малкольм мог требовать от любого существа, видевшего безобразие его запоев. Вот разве еще Джастин… «Кот и камердинер, – подумал Малкольм с усталой злой насмешкой над самим собой. – Хорош из тебя король, если это все, кто тебя любит по-настоящему. Вот она – твоя цена…»

Озябнув уже всерьез, он лег, Джастин укрыл его свежим, пахнущим лавандой одеялом, и королевский целитель мэтр Бюзье взялся за дело всерьез. Горько-солоноватые отвары трав, которые надлежало пить непременно маленькими глотками в течение долгого времени, растирание висков и груди, потом промывание желудка и снова травяные отвары. Малкольм покорно пил, глотал, склонялся над тазом, с отвращением извергая остатки вчерашних возлияний и плохо переваренной еды. Он и сам не помнил, чем закусывал…

Мэтр Бюзье колдовал над ним молча, зная, что король в такие минуты не терпит ни одного лишнего слова, и только во взглядах седовласого сухонького целителя, которые Малкольм обостренным чутьем ловил на себе, сквозила жалость и бесполезный упрек. «Может, и в самом деле обратиться к разумникам? – подумал Малкольм в беспомощной злости на самого себя. – Этот, которого приводил Аранвен, вроде бы дело знает. На лекаря, правда, совсем не похож, скорее уж на солдата. С такими плечами и наглой рожей не колдовать, а махать секирой. Но раз уж стал магистром гильдии, значит, в своем ремесле хорош. Роверстан… Точно, сын того Роверстана, служившего еще отцу, который строил новую ратушу. И мост через Эрмину… Отец – архитектор, обычный простолюдин из купеческой гильдии, а сын оказался магом с белой искрой. Странно, физиономия у этого Роверстана совсем не дорвенантская. Ах да, у него мать – арлезийка, одна из фрейлин покойной матушки. Говорят, разумники могут помочь избавиться от всяких… пристрастий…»

Но думать об арлезийце было до отвращения неприятно, потому что тянуло из памяти совсем другие воспоминания. Барготов Совет, где он опозорился, как мальчишка-паж, которого напоили ради злой шутки. Что-то говорил, почти забытое и наверняка глупое… А ведь речь тогда шла о серьезных вещах! И стыдно перед Аранвеном, который просил, почти умолял, насколько эта ледяная скала способна умолять, провести хоть один вечер накануне Совета трезвым. Даже пытался позвать целителей, но Малкольм взбеленился, наорал на верного канцлера, которого уважал и ценил, а лекарей выгнал, устроив очередную безобразную сцену. Никто не будет решать, когда королю пить!

Ну вот, теперь он сам решил прекратить это! А перед Аранвеном извинится. Канцлер простит, ему не впервой. И лордов тоже нужно заново прибрать к рукам, а то на Совете они вели себя совсем не как подобает верным вассалам. Вздумали оспаривать предложение канцлера, на которое сам король дал добро! Хорошо, что Криспина не было на Совете. Или не так уж хорошо?

– Пошлите за канцлером, – сказал он уже вялым от лекарств языком. – Не сейчас, а как только… проснусь. Пусть принесет самое срочное.

– Конечно, ваше величество, – успокаивающе сказал мэтр Бюзье, ловко всаживая ему в руку длинную стальную иглу.

От иглы шла тоненькая прозрачная трубка, на конце которой мэтр закрепил стеклянную флягу с прозрачной голубоватой жидкостью. Прикрепил флягу ремнем к столбику кровати над головой Малкольма и принялся возиться с трубочкой. Малкольм в очередной раз поморщился. Знал, что после этого станет намного легче, но чувствовать себя больным ненавидел. Хорошо Грегору! Не пьет, мерзавец… И даже за компанию отказывается. И не заставить его, будь ты хоть десять раз король! Малкольм как-то попробовал, так от взгляда этого паршивца кувшин первоклассного карвейна скис в одно мгновение, а Грегор только плечами пожал и извинился. Оно само, мол, получилось! Сволочь Бастельеро! Хоть бы заходил почаще… Хотя что ему тут делать, если не пьет?

С мыслью о том, что нужно позвать Грегора, Малкольм уснул. И с нею же проснулся через пару часов, чувствуя себя гораздо лучше. Бутылку над кроватью мэтр Бюзье заменил на новую, а может, просто налил другого зелья, теперь светло-красного. Рука затекла лежать в одном положении, и Малкольм ругнулся, а потом велел убрать пока иголку. Ему уже и так замечательно!

Дождавшись, пока мэтр, неодобрительно покачивая головой и поджимая губы, уберется из спальни, Малкольм потребовал завтрак. От омлета его, правда, затошнило, но чашка жирного горячего бульона с чесноком и перцем проскочила в желудок, словно живая вода из сказки. Мысль о хмельном вызывала такое отвращение, что Малкольм почти наслаждался этим, чувствуя себя вставшим, наконец, на правильный путь.

– Канцлер? – вспомнил он, допивая бульон.

– Ожидает позволения вашего величества, – поклонился Джастин, убирая поднос. – Велите позвать?

– Зови, – согласился Малкольм, чувствуя себя свежим, сильным и полным решимости разобраться с любыми государственными делами, сколько их там ни накопилось. – И письменный прибор мне!

Записку для Грегора нужно непременно написать самому. Бастельеро, наверное, уехал сразу после Совета, что ему делать во дворце? И хорошо, что так… Малкольм быстро написал несколько строк и запечатал перстнем, велев отдать письмо курьеру. Вот сейчас он извинится перед Аранвеном, и они вместе подумают, как исправить то, что случилось на Совете. Потом приедет Грегор и тоже подскажет что-нибудь дельное. А потом Малкольм вытащит себя из постели и поговорит с сыном. Хотя бы со старшим. Объяснит, что теперь все будет хорошо, пусть только Криспин ему поверит. Последний раз!

Флориморд, нажравшийся печенки, а потом урвавший так и не тронутый хозяином омлет, спал в ногах Малкольма, завалившись на спину и подставив белое пузо льющимся в окно лучам утреннего солнца. «Хорошо быть королевским котом! – с веселой завистью подумал Малкольм, приходя в отличное настроение. – Никаких тебе забот, сплошные привилегии. Куда лучше, чем быть самим королем!»

И вдруг опять поморщился. Что-то царапнуло сознание, какая-то настойчивая мысль, шевельнувшаяся, будто крыса среди припасов. Он не сразу понял, в чем дело, но потом странная неправильная тишина заволокла комнату, и Малкольм глянул в угол. Фраганские часы не остановились, но тиканье стало медленным, как вода, капающая из треснувшего сосуда. Тик-так… потом через время еще… «Ну и Баргот с ними, – подумал Малкольм. – Зачем вообще ставить часы в спальне? Я король, у меня всегда достаточно времени!»

По дороге в королевский дворец Грегор почти безуспешно пытался успокоиться. Пять лет! Он преподает уже половину срока своей службы в армии, а ведь когда-то считал, что это совсем ненадолго. Просто чтобы справиться со скукой после окончания войны. И вдруг оказалось, что мирное время течет совсем иначе, незаметно. Будто несколько недель прошло – а вчерашние дети выросли, и вот уже девчонка, упавшая на тебя с лестницы в библиотеке, целуется под вишнями с твоим же вечным соперником, а твой ученик собирается сделать ей предложение. И сделает! Во всяком случае, Грегор не знал ни одной причины, способной этому помешать.

Дарра Аранвен, конечно, не похож на сумасшедшего упрямца Саймона, не замечающего между собой и целью вообще никаких препятствий. О нет, его упрямство тихое и основательное, но от этого не менее сильное. Если Эддерли похож на таран, способный сломать любую стену, то Аранвен – речной поток, что рано или поздно промоет даже скалу, если посчитает это необходимым.