Дамьянти Бисвас – Синий бар (страница 10)

Когда Арнав познакомился с Джоши более двадцати лет назад, тот был новоиспеченным помощником комиссара полиции. Будучи тринадцатилетним подростком, Арнав поклялся уничтожить помощника комиссара, который не проявил должного внимания к делу, возбужденному после изнасилования Аши. Отец Арнава, тоже констебль полиции, умолял помочь, но Джоши только ответил: «А почему ваша дочь гуляла ночью?»

С тех пор как Арнав начал работать в полиции, он тайно следил за комиссаром, издалека наблюдал за ним на парадах в День Республики, во время церемоний награждения и поминальных служб. Джоши двигался наверх от дела к делу и от должности к должности, переходя от фуражек с козырьком и серебряного значка старшего офицера полиции к фуражкам высших чинов, украшенными золотой вышивкой. Его карьера взлетела благодаря не только его сверхъестественной способности выслеживать преступников, но и связям с политической партией, которая долгие годы правила штатом Махараштра.

Много лет назад Арнав не сомневался, что сможет разрушить карьеру Джоши. Теперь он уже не был так уверен. Он наблюдал за домом, где свет горел во всех комнатах. Если Джоши и поддерживал связь с какими-то бандами, то за последние годы внешних признаков этого не получалось обнаружить: рядом с ним не появлялось никаких подозрительных машин или людей, а его репутация была безупречна.

Арнав завел машину. Приехав домой, он оставил Наик и ее команде кучу инструкций по организации всех связанных между собой материалов дела и повторному рассмотрению расследования смерти субинспектора Бендре. Им требовалось достаточно доказательств, чтобы иметь возможность допросить Танеджу. После этого Мхатре заведет внутриведомственное расследование по факту неповиновения, но Арнав не был новичком в таких делах, и оно его не пугало. Если Али был прав в том, что его Бхай подписал контракт на захоронение тела, то скоро умрет еще одна женщина.

Глава 12

Из окна своего кабинета в обширном фермерском доме он смотрел на густую листву деревьев, которые росли за забором, такую зеленую и манящую. Много лет назад отец брал его на охоту в кишащие дичью джунгли, раскинувшиеся сразу за границей их участка, учил ловить рыбу в ручье, который когда-то протекал в паре километров от дома. Потом ручей пересох. Ему захотелось понаблюдать за серебристыми рыбками, шныряющими в темных заводях, где в сезон дождей скапливалась вода.

Отвернувшись, он направился к деревянному столу, чтобы заняться делом. Провел большим пальцем по круглым пятнам и сделал глоток разбавленного виски. Для исполнения задуманного ему требовался ясный ум. Этот стол принадлежал отцу. Для офицера лесного ведомства этот человек слишком долго засиживался у себя в кабинете.

Из ящика стола он достал ключ и открыл металлический шкаф, в котором когда-то хранились журналы отца, некоторые из которых не предназначались для детей. Дверца шкафа отворилась с громким скрипом, который, должно быть, эхом разнесся по комнатам наверху и по широкому двору. Однако в фермерский дом никто, кроме него и Билала, не допускался, а домоправитель уехал на выходные. Кипы тетрадей лежали на полках, покрытых облупившейся краской и ржавчиной. От них пахло плесенью и пылью.

Он взял в руки несколько из них – по математике, английскому и хинди – и, перевернув пару страниц, прочел собственные каракули. В подростковые годы он использовал тетрадки в качестве дневников, пряча их на виду, на полках рядом с записями по разным предметам. Теперь он должен избавиться от них, как и от мастерской в подвале: Бхай Билала все испортил. Не будь его руки связаны, он бы проучил их обоих, этих фаттус, бесхребетных ссыкунов. Какого черта три мешка с гнилью оказались закопаны в одном и том же месте? Никто не свяжет их с ним. Эти слизняки не посмели бы и рта раскрыть. И все же он здесь, уничтожает старые записи.

Он потягивал виски и копался в дневниках, методично перелистывая страницы. Одна из них привлекла его внимание.

Сегодня знойный полдень, такой, который потом оседает у линии волос, бровей и над губой, если пытаешься отрастить усы, как я. Билал приготовил сладкий фирни из риса, сахара, молока, кешью и изюма, сваренных так, как я люблю. Он помнит, что это блюдо поднимает мне настроение. Его готовила мама. Мне нужно наесться до обеда, и фирни отлично для этого подойдет.

А в обед эта женщина должна принести еду, «приготовленную своими руками». Да она вообще не умеет готовить, боится включить конфорку, слабачка. Боится огня. Папа не знает, а я не могу ему сказать. Он верит всему, что она ему говорит. Раз уж она задерживается, хочу узнать, не согласится ли папа поиграть в новую игру, которую он заказал из-за границы. Может, мы сможем пострелять в человечков на мерцающем экране.

Когда я подхожу к его комнате, я слышу голоса и думаю, не смотрит ли он один из тех фильмов, которые, по его словам, он разрешит мне посмотреть через несколько лет, но не сейчас. Я знаю, что нужно сделать, чтобы украдкой взглянуть на происходящее, и выхожу на задний двор, со всех сторон окруженный лесом. Сквозь кусты пробираюсь к окну его спальни. Телевизор он не смотрит, хотя тот включен, в комнате играет скабрезная песенка на хинди из какого-то фильма.

Я вижу возвышающуюся над подоконником макушку отца. Напротив него стоит девушка. Она танцует под подобные песенки в короткой одежде на съемках, куда папа иногда берет меня с собой. Режиссеры называют их «номерками». Сейчас она выступает не для камер.

Она плавно двигается под музыку из телевизора, но, в отличие от обычного номерка одновременно снимает с себя одежду, и вскоре на ее грудях не остается ничего, кроме ее собственных рук. Вот это настоящий номерок. Она медленно подходит к кровати, придвигается ближе к отцу и встает на колени. Теперь я их не вижу, но ясно слышу голос отца вместе с голосом «Номерка». Потом она приподнимается, ее волосы разметались по голому телу, и снова опускается, а мой отец мычит в такт песне. Я уже собираюсь убежать, но «Номерок» вдруг смотрит вверх, прямо мне в глаза.

Он закрыл тетрадь. Так вот когда он прозвал ее «Номерком». Это случилось несколько десятков лет назад и было подробно описано в тетрадках, о которых Билал знал совсем немного, но все равно ненавидел.

На прошлой неделе старый домоправитель оглядел беспорядок в мастерской, пол, испачканный красным, и засучил рукава.

– Я больше не буду этого делать. Вы каждый раз обещаете прекратить, и каждый раз выходит одно и то же.

– Неправда. Большинство из них сбегают.

– Вы же знаете, как это опасно. Что вы можете потерять. Ваш отец велел мне беречь вас. Я обещал ему…

– На смертном одре, я знаю. Сделай так, чтобы все обошлось. Это больше никогда не повторится.

Ему нравилось, что Билал больше заботился о слове, данном его отцу много лет назад, чем о судьбе блудниц. Они приходили по собственной воле, поддавались своей жадности, своей лени. Они не успевали убежать с вокзала. Даже когда им позволяли такую роскошь, как отсутствие привязи, и когда им не надо было следить за тем, от кого они убегают.

«Отец гордился бы мной, – хотел он сказать Билалу, доверенному лицу семьи, истинному слуге. – Ему бы понравились эти чистые разрезы. Посмотри, как хорошо у меня получается рассекать сухожилия в местах соединения костей. Я могу отрезать лодыжку, оставив на ноге ровную линию. Как мой отец, твой сахаб, забивавший животных, которых ему поручали охранять. Он однажды сказал, что разделывать тушу – это такое же искусство, как и любое другое. Ты согласен, Билал? Верно?»

Но он промолчал, потому что в тот момент ему был нужен этот человек.

Сейчас он смотрел на стопку тетрадей, которые позже вытащит и сожжет на костре. Это самое подходящее начало для того «конца», к которому Билал призывал его стремиться.

Глава 13

Арнав

Прошло два дня после визита к Тукараму. Арнав сидел за своим столом в полицейском участке Мальвани. Отключив на час телефон, он изучал накопившиеся бумаги, стараясь не обращать внимания на желудок, который шумно урчал, оповещая о наступлении обеденного времени. Когда двадцать с лишним лет назад Шинде затащил его в полицию, он не упомянул, что его деятельность будет неразрывно связана с бесконечными совещаниями и бумажной работой.

Последний раз Арнав принимал душ больше двенадцати часов назад. Он был уверен, что уже чувствует собственный неприятный запах. В комнату, которую он иногда делил с другим инспектором, проникал шум участка и улицы: повышенные голоса из камеры хранения, гудки машин и непрекращающийся бой барабанов. Шел праздник Виджаядашами, и жители района пользовались возможностью усердно бить в барабаны и включать вульгарную музыку, лившуюся из громкоговорителей, чтобы подростки и тетушки могли в последний раз станцевать дандию. Арнав сердито смотрел на отчеты, которые нужно было заполнить, заявления, которые нужно было подписать, и расходы, которые нужно было утвердить, и мечтал, чтобы они сгорели в аду. Сидеть за столом всегда было не для него, то ли дело зал для карате или шахматная доска. Ему нравилось состязаться, побеждать противника или быть побежденным в бою. Отец часто говорил: «Играй в шахматы сколько хочешь, но только учеба даст тебе лучшую жизнь. Посмотри на свою сестру, будь как она». Вот только учеба не спасла Ашу. В этом году ей исполнилось бы сорок три года.