Кустова знала толк в дорогих вещах: родилась в семье дипломата. Половина ее жизни прошла в Советском Союзе, половина – в ГДР. После объединения Германии отец постепенно возвращался на родину. Сначала – в Казахстан, а затем приехал сюда, в республику. Тем неожиданнее было его назначение в дипмиссию в США, куда он и должен был отбыть через неделю. Хотела ли Альбина ехать в Штаты? И да, и нет…
Здесь были ее друзья. Те, с кем она выросла и кого искренне любила. За постоянное желание есть они называли себя «Общество чистых тарелок». Кустова уезжала в середине 80-х и уже тогда замечала перемены в обществе, но это еще было… относительно неплохо. Тогда, еще до перестройки, коммунистические лозунги звучали мило, однако уже слегка устаревше. Но вернулась Кустова в 95-ом уже совсем в другую страну. Точнее, туда, где, по сути, никакой страны уже не было. Лозунгов нет, но нет и хоть какого-то единства. Мрачно… Грустно и обидно… За друзей. Она уедет. И вернется, когда надо будет. А им здесь жить. Она… ответственна за них…? Она им должна? Почему-то… чувствовалась вина… Вина за то, что ей суждено жить хорошо, а у них… просто не было никакого выхода.
Она виновата…? Чувствовалась, что да. Чувствовала, что обязана помочь. Ну… Друзья же. В Штаты хотелось, конечно. А как же они… друзья?
На длинном столе, накрытом белоснежной скатертью, одна за другой появились тарелки с ароматно пахнущим бульоном. В нем – крупно нарезанная лапша. Рядом – такой же ароматно пахнущий курник. У каждой тарелки – стакан с компотом, кажется, вишневым. Альбина взглянула на девушку, накрывающую на стол. Кажется, башкирка. Такой ярко-восточный вырез глаз. Густые черные волосы, аж блестят. Собраны в косу. Кустова взглянула на свое русое каре и усмехнулась. Ну,ей восточных красавцев явно не покорять. На девушке синее трико со стертыми коленями и огромная красная футболка. На голове – сиреневый платок, похоже, бабушкин. Альбина невольно улыбнулась. Каким-то домашним теплом веяло от этой хозяюшки, чем-то родным, добрым. Как ей не хватало этого за границей.
— Боже, какая красота! — Принюхиваясь к бульону, воскликнул молодой человек — Володя Середкин. Типичный сын богатых (точнее, внезапно разбогатевших родителей). Дорогая одежда: модные светлые брюки и джинсовая рубашка, зализанная прическа. Ясные, как небо, голубые глаза вдобавок к пепельного цвета волосам. Как с картинки слез. Что он забыл среди такой бедноты — непонятно. Альбина хмыкнула. Нет, производил Володя нормальное впечатление. Да, немного заносчив, но в целом общался просто, без гордости. Отношения барин — холоп у него небыло. Может быть, пока. — Женился бы на тебе, Лялька, но не пойдешь ты.
— Ага, женился бы он, — рассмеялась Ляля, присаживаясь рядом. — Мой отец тебя не примет: глаза слишком большие.
— Куст, ты не смотри. Вовка у нас нормальный, просто дурак. — Подобрав ногу под себя, хихикнула Таня Жуляева. — Сущий ребенок. Критикует коммунистов, но и за капиталистов умирать не хочет.
— Я вообще умирать не хочу. — Развел руками парень. — За непонятные идеалы — тем более. Поймите, дамы. Жизнь — феномен. Гробить ее где-то в Чечне я не намерен.
— Вот. — Пождала губы сидящая напротив него Лера Филатова. — Вовка — феномен. Патриот, но умирать за страну не хочет. Уникум!
— Ага. Кустова, а ты чего вернулась-то? — Уставилась на Альбину Таня. — По родине соскучилась?
— И это тоже, — с улыбкой выдохнула Кустова. — Отец улетает... За границу. Хочет, чтобы я улетела с ним. Вот. А я пока... Я пока не знаю, ребят, вот зубы свои даю. Так только кажется, что за границей хорошо, а...
— А на самом деле не кажется, — хмыкнула Жуляева. — Кажется, что сейчас везде лучше, чем здесь. Здесь сейчас логика одна, капиталистическая. Все продай. Купи курай. И играй. Ибо больше делать нечего.
— А что, совсем все плохо...? Девчонки, я же не знаю ничего почти. Расскажите!
— Ну, если кратко, то денег нет. Есть почти нечего. Зарплат нет. Из Чечни идут гробы, — потрепав Володю по волосам, ответила Ляля. — А так все нормально.
— Вообще, мне кажется, что вы слишком утрируете, — проговорил с набитым ртом Середкин. — На самом деле не все так плохо.
— На самом деле ты — дурак, — закатила глаза Лера.
— Подождите. Цензуры больше нет. Свобода торговли — есть. Конкуренция появилась. Двигайся! Придумывай что-нибудь! В чем проблема?
— Проблема в твоих мозгах, Середкин. — Отложила ложку Филатова. — Люди, которые работали всю жизнь, понимаешь, именно работали, зарабатывать не умеют. Куда им двигаться? Они что, знают, что такое частная собственность? Кто им об этом говорил?
— Есть такое понятие — литература, — откинулся на спинку стула молодой человек. — Учись. Читай. Рискуй. Сейчас это доступно.
— Действительно! — Взмахнула руками Лера. — Вот человек работал 80 лет на заводе, а завода теперь нет. Зарплаты нет, и кушать нечего. Что пойдет делать человек? Конечно же читать! Вот ему же делать нечего! На литературу тоже деньги нужны, Володя!
— Альбина, нас пока это все не касается, — подняла глаза на Кустову Ляля. — Но конец университета — он, как дембель. Неизбежен. И мы не дети, мы понимаем, что выйдем... В никуда. Ну, да ладно, что мы про грустное и грустное? — Она нагнулась и вытащила из-под стола бутылку с самогоном. — Надо же выпить! Гость приехал!
— Это чего? А почему мы до этого компот пили?! — Схватила бутылку Жуляева. — Ну-ка, опорожняйте стаканы. «Веселие Руси есть пити, не можем без того быти!». Альбина! А знаешь, как называется эта чудесная жидкость?
— Нет, как?
— Мы называем ее «Мерседес». А почему?! А потому, что сел и сразу поехал! – Расхохотались в такт Жуляева и Филатова.
— Ооо, это я вовремя зашла! — Внезапно появилась в комнате Кольчугина, на ходу сбрасывая пальто и хватая бутылку у Тани. — Ух, вещь! Садыкова, ты все в СССР живешь, двери-то закрывать надо!
— Замоталась... — шмыгнула носом Ляля. — Садись, сама разолью.
— Это ладно. — Настя неожиданно плюхнулась на колени Середкину и обняла его шею. Икнувший от удивления парень едва не опрокинул свой суп, вовремя придержав тарелку. — Середкин, козья морда, раздвинь ноги, места ж нет, упадем сейчас вдвоем!
— Ради тебя все что угодно! И падать буду, и вставать. — Залпом опустошил свой стакан с самогоном Володя. — Моя струнная красотка!
— Тьфу! — Сплюнула, вновь появившись к дверях, Ляля. — А еще на мне жениться хотел!
— Вовка нестабилен, как ситуация в стране, — хохотнула Лера. — Видишь, Куст, не все так плохо! Это вот, вроде как пара. Культурная девочка и некультурный чурбан.
— Любят девки хулиганов! — Поддакнула Жуляева.
— Он не хулиган — он дурак, — кивнула Лера. — И позиция у него исключительно капиталистическая, во всем. Зад в тепле, спина в прохладе. Очень удобно!
— Да, Вовка тот еще выгибонистый гиббон, — снова поддакнула Таня. – Парень категории «Свидание не стоило помытой головы».
— Прости, Лялечка, тут не размер глаз значение имеет, — положил голову на грудь Кольчугиной Володя.
— Красивая пара. — улыбнулась Альбина. — Так, товарищи! Мне пора идти. Еще обязательно увидимся!
— Давайте я вам что-то заверну! — Кинулась за пакетом Ляля.
— Беги, Куст! — Заговорщически шепнула Жуляева. — Лялька заботливая, не утащишь гостинцы ее!
— Держите! — Протянула увесистый пакет Садыкова, неожиданно вновь возникнув перед Альбиной. — Угощайтесь и еще приходите! Рада была вас увидеть!
***
Кустова вышла в подъезд и взглянула на часы на руке. Почти 9 вечера. Где-то внизу нажали кнопку лифта. Машина загудела, поднимая грузное тело наверх. Кустова подошла поближе и провела рукой по ДВП-дверям подъемника. Местами прожженная сигаретами. Сколько надо такому лифту, чтобы вспыхнуть? Доиграются…
Она выросла в этом подъезде. Помнила почти каждого жильца. На первом этаже жил милиционер с семьей. Жил неплохо, но после развала страны внезапно разбогател. Купил караоке, новую машину. Ну не зарплату же ему подняли, в самом деле! На седьмом этаже жила самогонщица, к ней постоянно ходили клиенты, днем и ночью. Через пару лет они сожгут этот самый лифт и устроят в подъезде страшный пожар. На третьем этаже – бывший работник крупной государственной компании. В 90-х он лишился работы и человеческого облика: стал жутко пить. А на верхнем этаже жил большой сосед, который всегда очень громко здоровался. У других ее оставляли, когда родители были на работе. Один подъезд – как отдельный мир. У каждого своя жизненная линия. Своя судьба.
Альбина медленно спустилась вниз по лестнице и подошла к разбитому окну. Ее шаги гулко отозвались в вечерней тишине подъезда. Выдохнула на стекло и уже замерзающими пальцами нарисовала сердечко. Там, за окном, далеко в поле, уже желтом, предзимнем, они ловили ящериц. А потом отпускали. А вон там – погреб. Как она боялась туда ходить! Какие светлые воспоминания… Они… Стерты…? Стерты временем? Кустова! Ты же понимаешь, что здесь нельзя оставаться? В этом темном подъезде. В этом темном дворе. Все погрузилось во тьму. Одни люди остались светлыми. Да и то не все. Она может на них рассчитывать? Что с ними будет? Она… должна уехать. Должна же?
Внизу послышались шаги: кто-то резво поднимался по лестнице. Кустова отпрянула от окна и заглянула вниз. Девушка, жутко знакомая. По-моему, младше нее.
