Дамьен Роже – Почетные арийки (страница 29)

18 июля 1942 года началось так же, как и любой другой день. Для Марии-Луизы это была третья суббота, проведенная в заключении, которая ознаменовала начало четвертой недели ее пребывания в Туреле. Эта зловещая круглая дата принесла еще один повод для терзаний — накануне распространился слух, что в Париже арестованы сотни евреев. Мария-Луиза, совершенно выбитая из колеи, не желала слушать эти новости, которым не было никакого подтверждения. После обеда она, как обычно, села на кровать и стала перечитывать письма. Вдруг вошел мужчина и окликнул ее по имени:

— Вы освобождены. Пройдите в административный офис.

Она не могла поверить своим ушам. Вокруг царило всеобщее изумление — заключенных редко отпускали на свободу. Маркиза собрала вещи, раздала соседкам по камере остатки того, что ей передавали родные. Пожав руку нескольким женщинам, она сдержанно попрощалась и направилась в административный офис. Там она, как и в первый день, лицом к лицу столкнулась с изображением маршала, застывшим в торжественной позе. Мария-Луиза попросила позвонить ее мужу. Через два часа полицейский инспектор вручил ей удостоверение личности, продовольственную карточку и справку об освобождении. Дверь распахнулась на залитую светом улицу. Луи уже ждал ее. Увидев жену, он вышел из машины, забрал у нее чемодан и положил его в багажник. Взволнованно обменявшись парой слов, они поспешили сесть в машину. Как только за ней закрылась дверца, Мария-Луиза дала волю эмоциям. Слезы, которые она подавляла в течение последних нескольких недель, хлынули наружу вместе с переполнявшими ее чувствами. Она плакала от усталости, ярости и облегчения. Луи попытался взять ее за руку. Она протестующе оттолкнула его:

— Заводите, Луи! Прошу вас, давайте поскорее уедем отсюда!

Вскоре их машина слилась с пылающим горизонтом июльского дня.

16 и 17 июля 1942 года около тринадцати тысяч парижских евреев, включая четыре тысячи детей, были арестованы в своих домах и собраны на велодроме «Вель д’Ив». Всех их предполагалось поместить в лагеря Дранси, Питивье и Бон-ла-Роланд, а затем отправить на восток. 18 июля, после трех недель административного заключения, Мария-Луиза де Шасслу-Лоба вышла из ворот лагеря Турель, направляясь в свой дом в Париже. «Освобождена по приказу начальника тайной полиции при военной комендатуре Франции», — говорится в следственной записке Службы общей информации Префектуры полиции, датированной июнем 1945 года. Наряду с немецким посольством в Париже и гестапо военная комендатура была одной из основных оккупационных структур. Кто отдал приказ об освобождении Марии-Луизы? Невозможно не заметить в этом деле тень маршала Петена. Именно от него исходила эта инициатива. 12 июня 1942 года, через тринадцать дней после публикации восьмого немецкого указа об обязательном ношении евреями желтой звезды, маршал Петен направил письмо Фернану де Бринону, представителю французского правительства на оккупированных территориях, в котором изложил собственную интерпретацию антиеврейских мер.

Уважаемый господин посол,

мое внимание неоднократно привлекалось к плачевной ситуации, которая возникнет в некоторых французских семьях, если недавний указ оккупационных властей, предусматривающий ношение специального значка для евреев, будет применяться без возможности обеспечить естественную и необходимую избирательность.

Я убежден, что и сами немецкие верховные власти прекрасно понимают, что без определенных исключений не обойтись; более того, в тексте восьмого указа такие исключения предусмотрены.

Это представляется мне необходимым, чтобы справедливые меры, принятые против евреев, были поняты и приняты французами.

В связи с вышеизложенным прошу Вас настоять на том, чтобы главнокомандующий оккупационными войсками во Франции поддержал позицию, которую Вы изложите ему от моего имени. Таким образом Генеральный комиссар по еврейским вопросам получит возможность в индивидуальном порядке принять исключительные меры для урегулирования некоторых особо тяжелых ситуаций, которые могут быть доведены до нашего сведения.

С искренним уважением,

Лишний раз демонстрируя свой антисемитизм и активную поддержку проводимой немцами политики, Петен называет меры, принятые против евреев, «справедливыми». В том же письме маршал беспокоится о «плачевной ситуации», к которой эти меры могут привести в «некоторых французских семьях». Он просит принять особые меры в отношении тех, кого хочет защитить. Эти просьбы об исключениях были связаны только с «недавним декретом… предусматривающим ношение специального значка» и не касались остальных мер, принятых против евреев с сентября 1940 года.

Особо мое внимание привлекла одна фраза, проливающая свет на смысл, который маршал вкладывал в эти просьбы об исключениях. Петен призывал к «естественной и необходимой избирательности». То есть при реализации мер, касающихся ношения звезды, он считал важным проводить различие между теми, к кому эти положения должны были применяться безоговорочно, и теми немногими, кто мог бы рассчитывать на особое отношение. По-видимому, в основе его мышления лежал вопрос социальной принадлежности. Эта «естественная избирательность», судя по всему, должна была позволить выделять определенных людей в соответствии с их социальным статусом. Таким образом, просьба о послаблениях была проявлением сословного протекционизма. Однако ошибочно полагать, что именно социальные мотивы были при этом главными, ведь от этих мер пострадали и многие евреи из высшего общества, как, например, брат Сюзанны Морис, лишенный гражданства. Дело было в личных отношениях — в частности, в той дружбе, которую чета Петен поддерживала в течение почти двадцати лет с маркизом и маркизой де Шасслу-Лоба.

Немецкие службы разработали процедуру подачи соответствующих ходатайств, количество которых должно было быть «крайне ограниченным». Список запросов «за подписью главы правительства Лаваля» следовало классифицировать по степени срочности, указав точные данные о бенефициарах и подробные обоснования. Бринон лично должен был доставить этот список из Виши и передать его руководителям СС и полиции. 3 июля 1942 года ходатайства были направлены послу. Письмо, составленное личным секретарем маршала доктором Бернаром Менетрелем, содержало всего две конкретные просьбы об исключениях, приведенных в порядке приоритета. В этих запросах, «ранее сформулированных устно», фигурировали следующие лица:

1) Мадам де Шасслу-Лоба, урожденная Мария-Луиза Фанни Клементина Тереза Штерн, родилась в Париже 4 февраля 1879 года.

21 июля 1900 года в мэрии восьмого округа был зарегистрирован брак мадемуазель Штерн и маркиза Луи де Шасслу-Лоба, арийца, инженера-строителя.

21 августа 1900 года маркиза де Шасслу-Лоба обратилась в католичество. Имеет троих детей, все состоят в браке: принцесса Ахилл Мюрат, граф Франсуа де Шасслу-Лоба и баронесса Фернан де Серу.

2) Мадам де Ланглад, урожденная Люси Эрнеста Штерн (20 октября 1882 года), сестра маркизы де Шасслу-Лоба.

Люси Штерн вышла замуж за Пьера Жиро де Ланглада, арийца, 11 апреля 1904 года. Обратилась в католичество 17 июня 1911 года.

От этого брака родился сын Луи де Ланглад, фермер.

В своем письме Менетрель осторожно добавил: «Думаю, к этим запросам можно было бы присоединить ходатайство мадам Бийот». Катрин Натан (1883–1965) была вдовой генерала Гастона Бийота, военного губернатора Парижа, погибшего в автомобильной катастрофе на фронте в мае 1940 года. Графиня Сюзанна д’Арамон не упоминается в первом письме Менетреля. Однако можно предположить, что она получила освобождение от необходимости соблюдать требования восьмого указа в течение лета. Оберштурмфюрер СС Гейнц Ретке из гестапо в секретной записке от 25 августа 1942 года перечислил двадцать шесть случаев такого освобождения. Три запроса маршала были приведены без указания конкретных имен. Можно предположить, что речь шла о Марии-Луизе, Люси и Сюзанне Штерн, так как ходатайство вдовы генерала Бийота было в конечном итоге отклонено. Были там и другие запросы, которые исходили не от маршала. Один из них касался маркизы Фернан де Бринон, урожденной Жанны Луизы Рашель Франк, супруги посла Виши при оккупационных властях. Список также насчитывал восемь исключений по «экономическим причинам чрезвычайной важности». Еще семь исключений были сделаны в результате запросов службы контрразведки, шесть исключений касались евреев, «работающих в антиеврейской полиции»; наконец, один запрос поступил от СД, службы разведки и охраны правопорядка СС.

Париж, декабрь 1942 года. Казалось, история выходит из-под контроля. Намерения оккупантов становились все более очевидными, ситуация накалялась. Немцы были напористы и агрессивны как никогда. Месяцем ранее, после высадки англо-американских войск в Северной Африке, войска рейха пересекли линию разграничения и вторглись в южную зону. Теперь вся Франция была оккупирована. Не было ни одного уголка Франции, где бы не развевался немецкий флаг со свастикой или флаг их итальянских союзников. Армия Муссолини захватила Ниццу. Планы Сюзанны по незаметному переезду на Лазурный Берег были сорваны, хотя и поговаривали, что итальянские фашисты гуманнее немцев. Участились проверки документов и аресты на выходе из метро, кинотеатров и театров. Агенты гестапо и полицейские в штатском дежурили в ключевых точках города, отслеживая любое подозрительное поведение. Людей задерживали по малейшему поводу. Однажды утром на углу улицы Варен Сюзанна заметила одного из соседей, идущего быстрым шагом. Он был одет в пальто, из-под которого выглядывала пижама. Дойдя до своей улицы, она увидела полицейский фургон, припаркованный перед домом, и поняла, что мужчина, которого она только что видела, сумел спастись… на этот раз. После этого она отказалась от дальних прогулок. Мысленно очертила контуры своей территории, за пределы которой больше не выходила, и всегда была начеку. Эта зона ограничивалась эспланадой Инвалидов, бульваром Распай, Сеной на севере и улицей Вожирар на юге. Сюзанна старалась избегать мест, где могли стоять полицейские блокпосты. Одним из редких выходов в свет для нее стало посещение воскресной мессы в церкви Святой Клотильды. С божественным порядком у нее всегда были сложные отношения — она никогда не верила в существование всемогущего Бога, но ради супруга приняла на себя это социальное обязательство. Теперь исполнять его казалось ей как никогда важным. Если раньше походы в церковь были для нее поводом пообщаться с избирателями мужа-депутата, то сейчас служили предлогом для демонстрации искренней набожности. Этим она стремилась всем доказать, что полностью интегрирована во французское общество. Что было до смешного абсурдным, ведь Сюзанна была истинной француженкой — самим воплощением парижанки во всей ее изысканности и утонченности.