Дамьен Роже – Почетные арийки (страница 16)
— Какой приятный день! — воскликнул он.
Марию-Луизу не покидала тошнота. Нетвердыми шагами она добралась до ванной комнаты и склонилась над раковиной, желая освежиться. Когда она умывалась, в голове сама собой всплыла эта банальная фраза, которая показалась ей хуже оскорбления: «Какой приятный день». Подняв голову, Мария-Луиза увидела в зеркале свое усталое лицо. Ко лбу прилипли пряди мокрых волос. Она заметила, что по ее щекам текут слезы. Тихие слезы гнева по отношению к себе самой, которые она больше не могла сдерживать. Словно все обиды, которые ей пришлось пережить за последние несколько дней, надо было во что бы то ни стало вытеснить из ее тела, из ее измученного сердца.
По прошествии более восьмидесяти лет трудно представить, что чувствовала Мария-Луиза во время той поездки в Берлин. Почему она приняла приглашение? Какие соображения сломили ее первоначальное сопротивление? Поддалась ли она искушению тщеславия? Ее присутствие вовсе не было обязательным. Она не входила в состав официальной правительственной делегации и играла, в общем-то, второстепенную роль. В поездке участвовало не менее сорока представителей французского охотничьего общества, включая членов ее команды «Горами и долинами». Гордыня, не позволившая уступить свое место другим? Или желание открыть для себя Германию, о которой так много писали в прессе? Ей было хорошо известно об антиеврейских мерах, бросавших на эту страну мрачную тень. После принятия Нюрнбергских законов двумя годами ранее эта политика стала официальной. Французские газеты неоднократно сообщали об унизительных или откровенно дискриминационных мерах, принятых в отношении немецких евреев. Эти решения не были единичными случаями или результатом сиюминутного заблуждения, они стали итогом последовательной политики, направленной против целого народа. Начиная с 1933 года нацисты стали организовывать бойкот евреев-коммерсантов и представителей свободных профессий. Постепенно евреи были вытеснены из экономической жизни, изгнаны из армии, судебной системы, сферы культуры и прессы. Как Мария-Луиза воспринимала эту информацию, к которой имела по крайней мере частичный доступ? Испытывала ли сомнения, отправляясь в это путешествие? Осознавала ли, что ее участие, пусть даже минимальное, может быть истолковано как поддержка режима? Пусть невольная и непреднамеренная с ее стороны — но все же поддержка. Не знаю, что могло побудить ее к этой странной поездке, и теряюсь в догадках о том, какое место в ее дальнейшей жизни занимала память о тех днях в Берлине.
Париж, июнь 1939 года. Сюзанна, готовая к выходу, рассматривала себя в большом зеркале. Положив руку на пояс, словно модель на подиуме, она с удовлетворением отметила, что наряд сидит на ней идеально. Ей удалось сохранить осиную талию своей юности, хотя она и не носила корсет уже более тридцати лет. То, что она не рожала, уберегло ее от неприятных изменений внешности. Пол в ее спальне был усыпан платьями из крепдешина, тюля, кисеи и муслина. Их яркие цвета навевали мысли о молодости. У изножья кровати в беспорядке стояли открытые коробки, в которых лежали завернутые в папиросную бумагу очаровательные причудливые шляпки, украшенные цветами и птичьими перьями. Сначала она примерила фетровую шляпу, затем, поморщившись, выбрала маленькую шляпку с вуалью. В этот момент в комнату ворвался Бертран со стаканом виски в руке и тлеющей сигаретой в углу рта.
— Не будьте таким нетерпеливым, я уже готова! — сказала она.
— Вы бесподобны, — произнес он своим звучным голосом.
В тот вечер граф и графиня д’Арамон ужинали в испанском посольстве в седьмом округе. Уже несколько месяцев они вели себя сдержанно, ограничив свои выходы в то, что с некоторой помпезностью называлось «свет». Над миром нависли опасности, и настроение было отнюдь не праздничным. Тем не менее супруги продолжали участвовать в благотворительных вечерах, на которых неизменно оказывались одними из самых щедрых жертвователей. Кроме того, они удостаивали своим присутствием мероприятия, на которые Бертрана приглашали в качестве депутата от департамента Сены, — в первую очередь приемы, организованные иностранными представительствами. Приглашение его превосходительства посла Испании дона Хосе Феликса де Лекерики стоило того, чтобы нарушить привычное уединение.
Вскрыв конверт с драгоценным приглашением, Сюзанна задержала взгляд на адресе, отпечатанном на пергаментной бумаге: «Особняк Бертье де Ваграм, проспект Марсо, 22». Из глубин ее памяти всплыли давно забытые воспоминания. Почти сорок лет назад, будучи совсем юной девушкой, еще не вышедшей в свет, она нерешительно шла по салонам этого дворца. Тем утром они с матерью пришли навестить принцессу Ваграмскую. Их приняли в будуаре, оформленном в сиреневых тонах. Бледное лицо хозяйки дома контрастировало с ее черными как смоль волосами. Сюзанна склонилась в тщательно отработанном, изящном реверансе. Маргарита Штерн неустанно восхваляла перед дочерью свою дорогую подругу и ее сестру, герцогиню де Грамон. Эти две женщины, рожденные в семье Ротшильд, стали хозяйками очень популярных парижских салонов конца XIX века. Для своей любимой дочери Маргарита желала той же судьбы, того же положения в обществе, которое занимали эти принцесса и герцогиня. Как и они, Сюзанна должна была заключить удачный брак, который обеспечил бы ей достойное имя, титул и положение в обществе. Что еще важнее, она хотела, чтобы ее дочь обладала таким же талантом принимать у себя ученых, музыкантов и любителей изящных искусств. Укладывая приглашение обратно в конверт, Сюзанна подумала, что ей не удалось в полной мере исполнить желание матери. В свое оправдание она лишь могла сказать, что тот мир уже давно исчез.
Войдя в большой холл особняка, в котором располагалось испанское посольство, Сюзанна не сразу узнала бывшую резиденцию принцессы Ваграмской. Однако ее проницательный глаз отметил роскошный орнамент, неукоснительно следовавший правилам образцового классицизма. Коринфские пилястры, позолоченная и белая лепнина, камины из цветного мрамора — все это составляло единый ансамбль, свидетельствующий о незаурядном вкусе бывших хозяев дома. Пройдя в главную галерею, она обнаружила, что в доме на проспекте Марсо собрались все известные в Париже франкисты. Представители фалангистов[6] и приверженцев Бурбонов[7] смешались там с промышленниками и журналистами, симпатизирующими режиму
— Сегодня среди нас не только ангелы, — шутливо заметила Сюзанна, указывая на высокую брюнетку с лошадиным лицом.
— А кто это? Я ее не узнаю, — ответила Мария-Луиза.
— Авантюристка, маркиза де Сан-Карлос де Педросо. Говорят, она любовница мэра Биаррица, Иригойена, если мне не изменяет память.
— Верю каждому твоему слову, дорогая, ты всегда знала толк в сплетнях, — поддразнила ее Мария-Луиза.
— О, я тут ни при чем, мне все это Бертран рассказал! Знаешь, в политических делах сердце никогда не остается в стороне. Ты и представить себе не можешь, что там творится, — сказала Сюзанна, беря с подноса маленькую рюмку ликера.
И действительно, маркиза де Сан-Карлос принадлежала к тому типу легкомысленных женщин, чей слегка напускной шик часто можно встретить на побережье, в казино Довиля и Ривьеры, — они расцветают только в атмосфере сверкающей роскоши и вульгарного тщеславия. Одаренная всеми орудиями обольщения, она, казалось, была создана исключительно для того, чтобы очаровывать и наслаждаться удовольствиями пустого, праздного общества. Мария-Луиза предпочла держаться на расстоянии от этой скандальной особы, чей коварный взгляд говорил об опасности, которую она представляла для себе подобных.
После коктейлей гости перешли в большую столовую. Панели из черного мрамора обрамляли изумительные гобелены с изображением приключений Дон Кихота. Вместе со своими мужьями Сюзанна и Мария-Луиза заняли места за столом с еще примерно тридцатью гостями. Комнату освещали висевшие на стенах хрустальные канделябры, между которыми стояли букеты чубушника. Сюзанна отметила, что ее не включили в число почетных гостей, как и супругов Шасслу-Лоба, которые также оказались на приличном расстоянии от посла. Между кузинами сидел доктор Хэлли-Смит, хирург короля Испании в изгнании. Сюзанна ничего не ела с обеда, и от крепкого хереса у нее приятно закружилась голова. Тем не менее она не сводила глаз с маркизы де Сан-Карлос, сидящей рядом с ее мужем, — наглые соблазнительницы, тяготеющие к властным кругам, вызывали у нее опасения. К своему несчастью, она уже сталкивалась с подобными прелестными созданиями, околдовывающими мужчин своим незатейливым шармом, и знала, что их следует остерегаться. В свою очередь Мария-Луиза, в любых обстоятельствах сохранявшая холодную, непроницаемую маску, вела непринужденную беседу со своим соседом по столу.