Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 94)
- Когда еще ваше сиятельство полков у государыни допросится… - сказал он. - А в Москве прорва народу, которому можно бы дать оружие…
- Сам же ты, сударь, фабричных боишься, - напомнил князь.
- В Москве довольно дворян…
- Вертопрахов и петиметров, на манер бездельника Кирилы Вельяминова!
- Есть и армейцы в отставке, есть чиновники.
Князь также склонился над картой, так что Саша, не отходивший от дверей, видел два зада в растопыренных полах кафтанов, один поуже, княжеский, другой зато пошире…
- А есть и сенаторы, - произнес вдруг князь.
Архаров тут же вспомнил бодрого и жизнерадостного Гаврилу Павловича Захарова.
- Иные даже в здравом рассудке, - подсказал он. - Так пусть уж послужат напоследок отечеству, что ли?
Князь задумчиво чертил пальцем по карте, деля Москву вдоль и поперек на угловатые фигуры.
- Вот, - он обвел Китай-город вместе с Зарядьем. - Не так чтоб много, а в самый раз. Поставить над каждой таковой частью по сенатору и обязать их составить списки дворян и верных им дворовых людей, кои должны быть вооружены… Продержимся, коли что, пока полки не подойдут?
Саша оперся плечом о косяк - незаметно так оперся, устав стоять и ждать. Вдруг дверь распахнулась, прижав его к стене, на пороге встал было лакей и тут же пропал - его оттолкнул входящий в кабинет курьер.
- Ваше сиятельство, злодей взял Казань!
- Господи Иисусе! - воскликнул, выпрямляясь, князь. - Николай Петрович!
- Так ведь мы это предвидели, - сказал Архаров. - К этому-то и шло.
- Давай эстафету, - князь протянул руку и взял большие конверты с печатями.
Обер-полицмейстер задумчиво глядел, как князь, щурясь, читает бумаги.
- Поеду я, Михайла Никитич, - сказал он. - Дел превеликое множество.
- Про староверов не забудь, - напомнил Волконский.
- Ваше сиятельство, сколько людей через Лубянку прошло - брехать брешут, а ни одной серьезной улики против староверов нет. Коли будет - доложу. Но мои люди и за ними приглядывают.
- Ступай, сударь. Господь с тобой.
Князь взял бумаги в левую руку, правой перекрестил Архарова крошечным крестом, как если бы желал благословить лишь его лицо. Архаров понимал, что следует сказать градоначальнику нечто утешительное, но никак не находил подходящих слов.
Пришлось обойтись.
- Пошли, Сашка, - сказал он секретарю, оба поклонились и вышли.
Тут же к ним устремилась княгиня Елизавета Васильевна.
- Неужто правда? - спросила она взволнованно.
- Да, бунтовщики взяли Казань, сударыня, - сдержанно отвечал обер-полицмейстер, очень не любивший бесед с трепещущими дамами.
- Я Анюту в Санкт-Петербург отправлю, тут я его послушаюсь, но сама и с места не сдвинусь, - объявила княгиня. - Пусть хоть плеткой из дому гонит - не уеду… О Господи, что там еще такое?
Она быстрее иной молоденькой поспешила к лестнице - и протрещали по ступенькам ее невысокие каблучки. Там ворвался кто-то перепуганный и недовольный разом, Архаров слышал, как княгиня, выставив крикуна, распоряжалась впредь незнакомцев, хоть бы и дворянского звания, в дом, а тем более к его сиятельству не пускать. И вдруг он позавидовал Волконскому - у Волконского была женщина, желающая подставить свое атласно-кружевное плечико под его нелегкую ношу, женщина, родившая ему детей, любившая его молодым офицером и не прекращающая любить по сей день… а Архарову где бы взять такую?…
На Лубянке обер-полицмейстер, послав Сашу с бумагами в канцелярию, направился было в кабинет, но его задержал Тимофей.
- Ваша милость, народ шумит - хлеба не хватает.
- Я бы удивился, когда б хватало, - отвечал Архаров. - Где, когда шумели? Велика ли толпа? Продиктуй Сашке, я подпишу, отправь к его сиятельству. Подвоз муки налаживать - не полицейское дело. Где эта драматическая чучела?
- Пробовали посадить в канцелярии - работать мешает, от его хвастовства уж уши вянут, старинушка наш не выдержал - я, говорит, при трех государынях трудился, имейте хоть к старости моей почтение! Ну, мы вывели…
- И куда?
- В подвал к Карлу Ивановичу определили было на постой. И Боже упаси, ваша милость, Карл Иванович поглядел на него и тоже: ведите, говорит, прочь, он мне подручных испортит. Они, говорит, у меня без затей, я их от всяческого разврата берегу.
Тимофей докладывал, как ему всегда позволялось, обстоятельно, и при этом явно баловался, говоря медленнее и весомее, чем следовало бы, баловство было в прищуре глаз, и хотя обстоятельства к шуткам не располагали, Архаров не возражал - он даже покивал, безмолвно соглашаясь с немцем.
- И где же наш вертопрах?
- Простите, ваша милость, а только кроме как в кабинет сажать было некуда. Там при нем Клаварош сидит, письмо на французский перекладывает, так что вреда от него не будет…
Архаров, не дослушав, повернулся и пошел к кабинету.
Там навстречу ему поднялся со стула недовольный и готовый разразиться гневной речью Александр Петрович Сумароков. Был он на сей раз в приличном дворянском кафтане и при ненаглядной своей анненской звезде.
- Простите, что заставил вас ждать, сударь, - сказал Архаров, проходя к своему креслу - огромному, тяжелому, с трудом передвигаемому, зато украшенному позолоченной резьбой. - Ступай, мусью.
- К чему сии извинения? Хватают - кого? Величайшего из драматургов российских хватают в доме его, увозят с позором в полицейском экипаже! Влекут - куда? Как только все фурии не вырвались из ада, дабы зреть мое унижение? В полицейскую контору!
- Садитесь, сударь, - предложил Архаров и уселся сам - плотно, увесисто, всем видом показывая, что готов к долгой беседе.
Драматург посмотрел на обер-полицмейстера сверху вниз и встал перед его столом вполоборота - причем повернувшись к Архарову именно тем боком, где звезда.
- Вы, сударь, были директором Российского театра, а ныне изволите проживать на покое в Москве, - справившись с заботливо подготовленным для него экстрактом, продолжал Архаров.
- Именно так, сударь, - соблаговолил ответить драматург.
- Трагедии ваши неоднократно поставлены были на театре и были признаны публикой…
- Признаны? Публика рыдала, внимая моим стихам! Восторги ее были неописуемы! Трагедии мои переписывались, не дожидаясь, что выйдут в книжках! Я первый привел на российскую сцену не греческих героев, а древних исконных русских князей, сударь! - сообщил Сумароков и, поскольку обер-полицмейстер не изъявил неописуемых восторгов, тут же перешел к материям, более понятным для полицейского ума: - Я в Шляхетном корпусе вместе с генерал-фельдмаршаром Румянцевым, князем Голицыным, графом Паниным Петром Ивановичем обучался. Я десять лет адьютантом графа Разумовского был, и до последних своих дней он меня своей заботой не оставлял. Меня при дворе знают и помнят как первого и наилучшего из российских драматургов…
- В Москву переселиться изволили пять лет назад, - уточнил Архаров. Намек на знатных покровителей нисколько его не растрогал, и лишь легчайшая усмешка раздвинула уголки рта - обер-полицмейстер вообразил, как драматург ошарашивал этими именами канцеляристов.
- Подлинно так.
- Да вы садитесь, сударь, - повторил приглашение Архаров. - Вы не древнего исконного князя на театре представляете, а я не публика в партере.
Сумароков подумал и сел вполоборота, опять же - звездой к единственному зрителю.
- Не далее, как зимой, незадолго до Великого поста, вам было заказано переписать вашу трагедию «Дмитрий, или Самозванец» сообразно вкусам некого господина. Он сам в тетрадке зачеркнул то, что, по его мнению, было излишним, и указал, какие стихи следует изменить определенным образом. Кто сей господин?
- Вы нелестного мнения обо мне, сударь, - сказал оскорбленный драматург. - Чтобы я согласился хоть строку изменить в своей наилучшей, наилюбимейшей трагедии в угоду кому бы то ни было?! Да вы умом повредились, сударь! Никто не смеет диктовать Сумарокову, как писать трагедии!
Архаров посмотрел на сумароковский профиль. Сдается, этот человек сам верил в то, что говорил. И кабы не было между ними двумя полупьяной кабацкой беседы со всей ее хмельной искренностью - пожалуй, можно бы и поверить в столь возвышенные чувства.
- Никто в вашем отменном таланте, сударь, не сомневается. Однако желательно знать - кто был тот господин. И как он объяснял необходимость исправлений. Только ли тем, что желает поставить вашего «Самозванца» на своем домашнем театре?
- Говорю же вам - всякая моя строка уже принадлежит потомству и истории российской. Как я могу что-то менять? Побойтесь Бога, господин обер-полицмейстер!
- Вот потому мне и желательно знать, кто сей невежа и неуч, посмевший просить вас об исправлениях, - с тем Архаров достал и раскрыл найденную в снегу тетрадку.
Сумароков заглянул в протянутую тетрадь из любопытства, перелистал ее - и вдруг принялся драть в мелкие клочья. Пока Архаров отпихнул свое мощное кресло, изодранные вирши разлетелись по всему кабинету.
- Вот как должно поступать с подобными мерзостями! - кричал драматург. - Оскорблений ни от кого не потерплю, ниже от самой государыни! Она уж оскорбила меня однажды, Бог ей судья! И вы, достойный клеврет! И вы! И вас обратили в свою веру враги мои! В отставку меня отправили! Проект мой о московском театре загубили! Теперь же издевательство над наилучшими стихами моими учинили! Для чего же смерть моя медлит? Мне впору смерть призывать, сударь!