Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 66)
- Прелестно…
Конечно же, Архаров, узнав про явление Каина в Москве, первым делом тщательно расспросил своего камердинера, но ему важнее было знать, нет ли с Марфиного двора каких-то тайных выходов, чтобы не проворонить, если Каин отправится куда-то шастать, или если к нему кто-то пожалует. Никодимка побожился, что все выходы ему известны, и Архаров на том успокоился. Конечно, и под Зарядьем могут быть норы прорыты, но Демка утверждал, что или они под Варваркой, или их там вовсе нет, а этот выкормыш московских шуров во всякие земляные дырки лазил. Однажды рассказал, как его еще крошечным парнишкой, обвязав веревкой, в лаз запускали. Но он в погребе никакого ценного добра не обнаружил, одни сундук со старыми книгами, а кому они нужны?
Сейчас обер-полицмейстер услышал примерно то же, что уже знал. Он и не ожидал, что Никодимка вспомнит особо важные сведения. Просто ему хотелось, говоря о Каине, ввести себя в то мыслительное состояние, когда всякие затеи в голове рождаются. Сегодняшняя трапеза и посылка шести сотен блинов к Марфе с Каином непременно должны были иметь какое-то диковинное продолжение! Вот он и пытался изобрести это продолжение, но пока плохо получалось.
А звать на помощь Шварца после сегодняшней нелепой стычки он не желал…
Когда он уже лежал в постели, Никодимка доложил о приходе Тимофея. Тот был впущен прямо в спальню.
- Позже притащиться не мог? - спросил Архаров.
- До последнего караулили, ваша милость, - должен же этот сукин сын на ночь хоть до ветру выбежать, - объяснил Тимофей. - Или его дома не было, или Марфа для него урыльник завела… хотя урыльник тоже выносить надобно, чтоб не смердел.
- Докладывай, как полагается.
- А чего тут докладывать - она нас и в дом не пустила. Спит-де Иван Иванович, будить не велел. А он доподлинно не спал.
- В окно, что ли, выглядывал?
- В окне его поганой рожи мы не приметили. Да только Марфа, когда нас прочь гнала, и меня костерила, и Клашку с Михеем, а Клавароша словно бы не видела. Боялась, что коли его заденет - он ей что-нибудь этакое скажет… а тот и услышит…
- Вот чертова сводня… да и я хорош! - вдруг осознав свою ошибку, воскликнул обер-полицмейстер. - Блины, выходит, приняла?
- И с коробом вместе, а там, как вы приказали, еще сметана, пастила яблочная, меду два горшка…
- Кисет кожаный приняла?
- Думал, придется его на завалинке оставлять. Уперлась проклятая баба - не велено-де от чужих ничего брать, кричала, чтобы с собой забирали.
- Как кричала? Для виду, или не на шутку струхнула?
- А струхнула, поди, - не сразу ответил рассудительный Тимофей.
- Прелестно… Ступай. Завтра в канцелярии продиктуешь… Стой. На поварню загляни, вели, чтоб покормили. Не зря ж Аксинья на ночь глядя кашу варит.
Ошибка Архарова была в том, что он недооценил память Марфы.
Когда Клавароша привезли с Виноградного острова на Пречистенку, то Архаров на следующий день сообщил о неприятности Марфе, и она примчалась ободрить любовника. После чего, когда он уже начал говорить, приходила еще несколько раз. То есть, историю полицейского налета на остров и гибели разбойничьей шайки она знала доподлинно. Клаварош обыкновенно, рассказывая, как вышло, что на Мостовой башне обнаружили Левушку Тучкова с Анютой, говорил про выехавшие с острова сани и про то, как он их задержал. Ежели в тех санях был Каин - то Марфа, увидев у себя на дворе архаровцев с коробом, догадалась, что Клаварош не только способен опознать ее былого сожителя, но даже с этим заданием прислан.
Марфино склочное поведение как раз подтверждало домыслы Архарова. Она не допусила архаровцев к Каину - стало быть, Каин был на острове! И шесть сотен блинов блистательно оправдались!
Архаров засмеялся - вот Каин и узнал, во сколько его голова оценена московским обер-полицмейстером! И, умащиваясь под одеялом поудобнее, он был страшно доволен своей проказой. Другое дело - что скажет, когда узнает, Шварц.
Вот о Шварце думать совершенно не хотелось…
Все это время между ними, Архаровым и Шварцем, было нечто непроизносимое - и оба соблюдали уговор о молчании касательно деятельности Шварца. Немец просто приносил сведения, не допуская обер-полицмейстера до неприятных его взгляду зрелищ. Но при этом, оказывается, несколько презирал начальство, не желающее пачкать белые ручки. Архаров же сведения принимал, тщательно обходя стороной вопрос о том, как они добывались. Сам же примерно так же презирал подчиненного, добровольно выбравшего себе в качество служебного поприща нижний подвал. Вот оно все и вылезло на свет Божий, не могло не вылезть…
Проснулся Архаров от довольно громких воплей. За окном была ночь. Опять в его особняке стряслось нечто такое, за что в приличных московских домах дворню принято пороть, не добираясь, кто прав, кто виноват.
- Никодимка! - крикнул Архаров. Камердинер обычно спал в гардеробной - этим словом называл помещение, где висели кафтаны и хранилась обувь, Архаров, хотя многие называли его, подражая прелестным дамам, имеющим в виду хранение своих уборов, - уборной.
Дармоед не отозвался.
Архаров встал, сам надел шлафрок, сунул ноги в пантуфли, зажег свечу и пошлепал разбираться.
Его спальня и кабинет находились во втором жилье, шум шел снизу. Архаров вышел на лестницу и, насколько позволяли проклятые пантуфли, поспешил вниз. Он не любил такой обувки - разве что на ножках прекрасных дам туфелькам без задника было место, а для размашистой мужской походки они совершенно не подходили, - и боялся попросту свалиться в них с лестницы.
Когда он одолел первый пролет и был уже на середине второго, перед ним оказалась беззвучная тень с черным лицом. Тень эта имела прямое намерение воспарить во второе жилье, может, и в третье, а там - на чердак, и безвестно скрыться. Но напоролась на обер-полицмейстера, который, со свечкой в правой руке, касаясь перил рукой левой, остановился - и лицо его, освещенное скачущим огоньком, не обещало ничего хорошего.
Чернолицый господин, видать, был особо хорошего мнения о своих кулаках - он напал на Архарова, имея правильное намерение выбить у него из руки свечу и сбросить его с лестницы.
Однако многие, имевшие намерение запросто одолеть этого плотного, мало похожего на бойца, кавалера уносили с поля боя расквашенные носы, переломанные челюсти, треснувшие ребра и тому подобные трофеи.
Архаров, поухватистее вцепившись левой рукой в перильца, ударил, как на Москве заповедано, с носка. Пантуфля слетела с ноги, шлепнув нападающего по лицу, сбив с него атакующий пыл, и тут же прямо в горло пришелся тяжкий удар обер-полицмейстерской босой ноги. Рука со свечкой при том отмахнулась назад, свеча вылетела из подсвечника, огонек вспорхнул вверх, низринулся вниз, стало темно.
То, что нога Архарова оказалось босой, спасло жизнь чернолицей фигуре. Она просто скатилась со ступенек и пропала…
- Имай вора! - заорал Архаров во всю глотку.
Сбросив и вторую пантуфлю, он босиком одолел лестницу, едва не сверзившись и призывая дворню поименно - Михея, Ивана, дармоеда Никодимку… Все они, коли судить по крикам, были где-то поблизости.
Вдруг полоса света легла на пол, и Архаров устремился к ней, как мотылек на огонек, не выпуская из руки уже совершенно не нужного ему подсвечника.
- Имай вора! - услышал он медвежий рев слева, и кто-то шустро цапнул его за ворот шлафрока.
Архаров обухом левого кулака приласкал этого незримого благодетеля и тогда лишь был освещен двумя свечками, которые торчали из подсвечника, а подсвечник возвышался над сенями в руке выездного лакея Ивана, верзилы замечательного - Архаров был ему едва по плечо. Вокруг Ивана теснилась прочая дворня.
Первым делом обер-полицмейстер обернулся глянуть - кого это он так славно угостил. Возле стенки, ощупывая щеку, стоял повар Потап.
- Ахти мне, барин! Жив, цел! - взвился торжествующий женский голос. Судя по его силе и радости, это могла быть только прачка Настасья. И, наконец, пред архаровским взором предстал Меркурий Иванович, тоже в шлафроке распояской и с обнаженной шпагой.
- Не ори, дура! - коротко приказал обер-полицмейстер. - Что там у вас стряслось?
- Немец пропал! - отвечал Меркурий Иванович.
- Какой немец?
- Да один у нас немец!
- Говори внятно! - и Архаров, не в силах еще поверить, что парализованный исчез, пошел к его каморке. Меркурий Иванович поспешил следом, за ним - Настасья, не выпускающая из рук паркетную щетку, за Настасьей - привратник Тихон, за Тихоном - истопник Михей, за Михеем - Иван с двусвечником.
В иное время Архаров бы задумался, как вышло, что Настасья оказалась в сражении вместе с мужиками, в то время, как ее товарки, спящие вместе с ней в девичьей, Иринка и Аксинья, даже не высунулись. И додумался бы до того, что либо Тихон, либо Иван сманил прачку побаловаться в тихом уголке. Но сейчас было не до амуров. Потому что немец из каморки действительно исчез. Да и не один - вместе с одеялом…
- Прелестно, - сказал Архаров. - По дому бродят какие-то злоумышленники, каким бесом они сюда забрались? Тишка! Твоя дурость?! Ты двери запирать разучился? С утра пойдешь, сукин сын, в полицейскую контору, скажешь Шварцу - велено с тебя шкуру спустить!
- Ваша милость, батюшка, не виноват, Христом-Богом - не виноват! - завопил привратник, падая на колени, и тут же вся дворня коленками об пол грянулась.