Далияч Трускиновская – Подметный манифест (страница 43)
Отец Никон задумался.
- Коли по слогам разобрать - то «общий любимчик» получается…
- «Общий любовник», - вдруг осознав слог «фил», поправил Архаров. Они взглянули друг на друга - и оба еле удержали смех.
- А кто таков? - бесстрашно спросил отец Никон, давно зная архаровскую страсть выводить особенности нрава из имени.
- То-то и оно, что налетчик с большой дороги. С Владимирского тракта, отче. И что бы сие значило?
Архаров направился в придел Николая-чудотворца, уверенно пошел к образу в новом серебряном окладе. Этот оклад он сам оплатил в прошлом году, когда удалось изловить шайку карточных шулеров.
- Статочно, вожак, - вдруг сказал священник. - Ибо сей слог применим и к дружеству. «Общий друг» - то бишь, все ему, как умеют, служат.
- Точно…
Они переглянулись - сейчас их объединяло не просто общее пристрастие к именослову, на посторонний взгляд забавное и даже глуповатое, и не желание батюшки угодить знатному прихожанину, подстроясь под его причуду.
Их мысль объединила - совместная догадка, и то, что зародилась она в голове у одного, а высказал ее вслух другой, значило, что догадка, скорее всего, верная.
Огромная зажженная свеча с трудом полезла в забитый воском подсвечник. Архаров установил ее и обратился к своему угоднику простыми словами. Да и не словами, возможно - а желанием всей души, чтобы поскорее кончилась суета вокруг самозванца, чтобы его изловили наконец!
Вдруг Архаров вспомнил важное…
- Ты, отец Никон, не уходи, я сейчас Сеньку с бумажкой пришлю. Надобно поскорее отслужить панихиду о невинно убиенных.
- Да, разумеется, - согласился священник. - Но, может, завтра?
- Сегодня.
С тем Архаров и поспешил прочь.
Дома он первым делом призвал Матвея.
Тот доложил - все спят!
Спала девочка Анюта, которой он, как и Клаварошу, прописал молоко с опиумной настойкой. Спал Левушка - как приехал, так и повалился, его нашли в Анютиной комнате, в кресле возле постели. Спал безымянный немец, которому дед Кукша на сей раз дергал руки, поворачивая их в суставах, и, кажется, даже тянул его за уши. Об этом Матвею донесли бабы - Настасья и Аксинья, присматривавшие за немцем, самого доктора костоправ и близко бы во время лечения не подпустил.
- Но консилиум я все же соберу! Сей случай достоин изучения - человеку давно пора окочуриться, он же все живет, - так закончил доктор свой рапорт. - А теперь и мне бы недурственно…
- Чего тебе недурственно? - насупившись, спросил Архаров, готовый тут же высказать все, что думает о запойных докторах.
- Вздремнуть!
Но, зная норов приятеля, Архаров позвал Меркурия Ивановича и поручил ему уложить доктора в комнате третьего жилья и убедиться, что заснул, а не пойдет на поварню выпрашивать наливочки у «черной» кухарки Аксиньи. Такое за ним водилось.
Потом приказал Никодимке растолкать его драгоценного приятеля и главного защитника - поручика Тучкова, а как продерет глазыньки - к хозяину дома в кабинет. Сеньке Архаров велел не раздеваться и ждать записочки к отцу Никону.
Левушка явился встрепанный, недовольный, и когда услышал приказ взяться за бумагу и перо - остолбенел.
Архаров знал, что означает его взъерошенный вид. Левушка возмущался отсутствием у старшего друга обыкновенной деликатности: человеку, только что не сумевшему уберечь близких, лишний раз напоминали об этом! Человек набрался мужества, зажал себя в кулак, обо всем доложил в полицейской конторе - и что же, мало?! Однако потворствовать Левушке Архаров не желал - не девица на выданье, чай, и не монастырка из Смольного.
- Садись, пиши всех поименно. Более некому.
Левушка вздохнул, сел за стол и сунул перо в чернильницу. Тут лишь выяснилось, что чернила там высохли. Архаров брался за писанину крайне редко. Кликнули Никодимку, послали к Саше за чернилами, Саша сам принес бутылочку - и к той минуте, когда уже следовало вспоминать всех погибших поименно, Левушка был более или менее спокоен - насколько он вообще умел быть спокойным.
Архаров, стоя рядом, думал - в какой мере можно надеяться на то, что военные успехи в башкирских степях окажутся окончательными и бесповоротными? Бибикову он доверял - Бибиков понравился ему куда более, чем Кар. Хотелось, страх как хотелось, чтобы кончилась суета, собирательство дурацких слухов, чтобы десятские наконец делом занялись, хватали и тащили в полицейскую контору подлинных нарушителей спокойствия, а не тех, кто спьяну в кабаке непотребщину возглашает.
Отдали Сеньке записку, и Архаров, послав Никодимку за чаем, проследовал к себе в покои.
Левушка же поспешил к Клаварошу. Он надеялся, что француз уже проснулся, потому что хотел сказать ему нечто важное.
Кабы не Клаварош, догадавшийся закричать по-французски, - поручик Тучков, статочно, уже лежал бы сейчас на холоду, со сложенными ручками и пятаками на глазах, в ожидании погребения. Поди знай, кто были люди, что вдруг полезли на Мостовую башню! И даже коли бы стали кричать ему по-русски - он, ополоумев от трех страшных дней, не поверил бы, отстреливался и отбивался бы до последнего.
Так что Левушка хотел всего-навсего поклясться Клаварошу в вечной дружбе - и, разумеется, тоже по-французски!
Клаварошу несколько полегчало. Хотя Матвей с перепугу прописал ему совершенный покой, француз уже осмеливался говорить и поворачивать голову. Кроме того, Матвей сам сделал ему небольшое кровопускание, и оно оказалось полезным. Боль уже не пугала, как ночью на острове. Как большинство здоровых мужчин, Клаварош не имел привычки мириться с болью, и потому первый неприятный сюрприз от собственного тела перепугал его более, чем того заслуживал.
Клаварош, которого так и оставили в комнате Меркурия Ивановича, дремал. На столике, подальше от постели, горела свеча. Левушка сел рядом на стул и ждал довольно долго. Наконец не выдержал - позвал. Француз открыл глаза и улыбнулся.
- Как вы себя чувствуете, мой друг? - пылко спросил Левушка.
- Благодарение Богу, я прихожу в себя, мой друг, - отвечал Клаварош. - Рад видеть вас…
- Я вам безмерно благодарен! Сие было наитие, особая милость Божья! Как вы могли знать, мой друг, что я нахожусь на башне? Знать сие было невозможно! И теперь я вижу, что между нами есть некая связь в вышних сферах, поскольку…
- Зачем же вышние сферы, мой друг? - тихо спросил Клаварош. - Я знал, что вы где-то поблизости, потому что вас выдал медальон.
Левушка схватился за грудь - и точно, Варенькиного портрета там не было. А он и не вспоминал все это время о безделушке, занятый куда более важными делами.
- Где ж он сыскался?
- Среди награбленного добра, мой друг, - и тут Клаварош вкратце рассказал, как его удалая подруга выдала налетчиков Архарову. - Он мог быть утерял либо мадмуазель Пуховой в случае, коли вы его ей вернули, либо же вами, мой друг. И более оснований было думать, что вы сей портрет оставили себе. Потому я и полагал, что у вас была стычка с налетчиками. Но, коли вы после стычки не явились в Москву к господину Архарову, то вы или мертвы, мой друг, или в затруднительтных обстоятельствах…
- Все равно непонятно! Мало ли кто мог быть на Мостовой башне! Нет, сие было наитие, мой друг! Необъяснимое чудо! Вы жизнь мне спасли, и я почитаю себя навеки вам обязанным, мой друг!… Я отныне жизнь готов за вас отдать!
- Но, господин Тучков, - пробормотал смущенный Клаварош. - Но, простите…
И тут он, не найдя во французском языке ничего более подходящего, произнес по-русски:
- Долг платежом красен.
- Какой еще, к черту, долг? - по-русски же спросил Левушка.
Он действительно забыл, как в ховринском особняке спас Клавароша от расстрела.
Клаварош смотрел на его озадаченную круглую, совсем еще мальчишескую мордочку, невольно улыбаясь.
Дверь приоткрылась, вошел Архаров.
- Так и знал, что ты тут, - сказал он. - Главного-то я вам, братцы, еще не рассказал. Самозванца бьют в хвост и в гриву. Не сегодня-завтра изловят.
Архаров произнес это даже несколько хвастливо - он не мог не ощущать своей сопричастности к будущей победе, поскольку победа - общая, а он, как-никак, офицер, полковник.
Однако было как-то смутно на душе - он вдруг почувствовал себя мальчиком, который, прибежав после неудачной драки к деду, выслушал умные слова и поверил, что коли следовать советам - противник будет побежден. Вот только страх поражения истреблялся с большим трудом. И, пока не увидишь противника поверженным в прах - не ощутишь полной свободы от страха. Точно так же было сейчас с самозванцем - в доме у Волконского уже радовались, но Архаров хотел бы сперва увидеть, как его повесят.
Устин все не унимался.
Как многие проповедники, имеющие горячее желание обращать заблудшие души, но при этом имеющие о заблудших душах самое туманное понятие, Устин полагал, что главное - произносить правильные слова, произносить их от всей души! И тогда все само собой образуется. Сам он, как многие почти безгрешные люди, был отзывчив на красивое и возвышенное слово - и не мог вообразить, что возможно иное отношение в проповеди.
А ведь у Дуньки была душа, и Устин полагал отыскать в той душе светлую искорку неугасимую, раздуть из искорки малое пламя. После ее бесстыжего поцелуя он не сразу опомнился, носил в себе постыдное воспоминание и покаялся в невольном грехе на исповеди отцу Киприану.